Она смотрит на камеру на мраморной столешнице придвинутого к оштукатуренной стене стола.

— В любом случае они ведь это заслужили, — говорит он. — Они вынудили нас, так кто же виноват? Только не мы.

Она кивает. Дрожит. У нее стучат зубы.

— Я участвовал не всегда. Я смотрел. Поначалу было трудно, даже больно. Я был против. Но то, что делали они, заставляло нас делать то же в ответ, так что виноваты они сами, они нас вынудили, и я знаю, что теперь ты это понимаешь.

Она кивает, плачет, дрожит.

— Бомбы у дорог. Похищения. Их было намного больше, чем ты слышала. Ты к этому привыкла. Как привыкаешь сейчас к холодной воде, верно?

Она не привыкла, только окоченела. У нее переохлаждение. Голова раскалывается, и сердце как будто вот-вот взорвется. Он подает ей бокал с водкой, и она пьет.

— Я открою окно. Так что ты услышишь фонтан Бернини. Я слушаю его чуть ли не всю жизнь. Сегодня прекрасная ночь. Тебе надо увидеть звезды. — Он открывает окно и смотрит в ночь, на звезды, на фонтан Четырех рек, на площадь. Пустую в этот час. — Не кричи.

Она качает головой, и грудь ее вздымается, и по телу пробегает дрожь.

— Знаю, ты думаешь о своих друзьях. Конечно, они думают о тебе. Это плохо. И их здесь нет. Их не видно. — Он снова оглядывает пустынную площадь и пожимает плечами. — Зачем им быть здесь? Они ушли. Давно.

У нее течет нос, бегут слезы, ее колотит от холода. В глазах уже нет той энергии, что сияла там, когда они встретились, и он злится — она разрушила то, чем была для него. Раньше, много раньше он разговаривал с ней на итальянском, потому что нужно было выдавать себя за чужака. Теперь говорит по-английски — необходимость притворяться отпала.

Она бросает взгляд на то, что обнажено и возбуждено. Ее взгляды бьются об него, как мошка об лампу. Он чувствует ее там. Она боится того, что там. Но не так сильно, как всего остального — воды, инструментов, песка, клея. Она не понимает значения толстого черного ремня на древнем мозаичном полу, а ведь больше всего ей надо бояться как раз его.

Он берет ремень и говорит о первобытном импульсе ударить того, кто неспособен защищаться. Почему? Она не отвечает. Почему? Она таращится на него в ужасе, и свет в ее глазах тусклый, но какой-то расколотый, словно перед ним разбитое зеркало. Он приказывает ей подняться, и она встает, пошатываясь, на трясущихся коленях. Она стоит в холодной воде, и он заворачивает кран. Ее тело напоминает ему лук с натянутой тетивой — гибкое и сильное. Она выпрямляется, и по коже струйками стекает вода.

— Отвернись, — говорит он. — Не беспокойся. Я не собираюсь бить тебя ремнем. Я этого не делаю.

В ванне тихо плещется вода. Она поворачивается — спиной к нему, лицом к потрескавшейся штукатурке и закрытой ставне.

— А теперь мне нужно, чтобы ты опустилась на колени. И смотри на стену. Не смотри на меня.

Она опускается на колени, лицом к стене, и он поднимает ремень и просовывает конец в пряжку.

Десять дней спустя. 27 апреля. Пятница.

В виртуально-реальном театре двенадцать самых влиятельных правоохранителей и политиков Италии, людей, имена которых судмедэксперт Кей Скарпетта никак не может запомнить. Единственные неитальянцы — она сама и судебный психолог Бентон Уэсли. Оба выступают как консультанты Международной следственной инициативы (МСИ), спецподразделения Европейской сети криминалистических учреждений (ЕСКУ). Итальянское правительство оказалось в весьма деликатном положении.

Девять дней назад была убита звезда американского тенниса Дрю Мартин, проводившая в городе отпуск; ее обезображенное тело нашли возле пьяцца Навона, в сердце исторического района Рима. Случай сразу же стал международной сенсацией, подробности жизни и смерти шестнадцатилетней девушки непрерывно обсуждало телевидение; то же самое бесконечно повторялось на «бегущей строке» внизу экрана — медленно и упрямо ползущие слова излагали мнения экспертов и спортсменов.

— Итак, доктор Скарпетта, давайте проясним кое-что, поскольку здесь, похоже, много путаницы. Вы утверждаете, что она была мертва к двум или трем часам пополудни, — говорит капитан Отторино Пома, судмедэксперт, возглавляющий следствие военной полиции.

— Это не я утверждаю, — возражает она, собирая в кулак остатки терпения. — Это вы утверждаете.

Капитан хмурится:

— Разве не вы всего лишь несколько минут назад говорили здесь о содержимом желудка жертвы и уровне алкоголя в крови? И о том, что, судя по этим данным, она умерла через несколько часов после того, как друзья видели ее в последний раз?

— Я не говорила, что она была мертва к двум или трем часам. Полагаю, это вы, капитан Пома, постоянно об этом говорите.