Однако при этом твердо знала, что никогда и ни под каким предлогом я не стану есть принесенное им мясо. Лучше малины или грибов каких поищу по лесу, лучше поголодаю денек, но все равно не стану. И показывать свою злость тоже не буду. Пусть не надеется, что услышит от меня хоть одно слово. Пусть идет, если так сильно хочет. Пусть делает, что хочет — раз уж у меня нет никакой возможности этому помешать, придется просто смириться и терпеть его рядом с собой. Недолго. Пару недель, пока караван не завернет в город или пока ему с нами по пути. В конце концов, пока я не уйду своей дорогой, хотя и в таком случае никакой гарантии для меня не будет. Что ж, так и быть… но пусть не надеется, что я забуду тот день, когда он собирался меня убить.

Воронца мы похоронили здесь же, неподалеку от берега, в тихом и спокойном березняке, под пение соловьев и бодрый перестук невидимых дятлов. Он тихо умер ночью, никого не потревожив ни криком, ни стоном, ни шевелением. Просто перестал дышать и все, а нашла его я, потру, когда собралась заново перевязать и напоить. Жаль мальчишку… действительно жаль.

Мужчины, как водится, скорбно помолчали над свежевырытой могилой. Зита всплакнула. Купец тяжело вздохнул, пуская по кругу скорбную чарку. А я, будучи лишней, терпеливо ждала возле потухшего костра и старательно делала вид, что в упор не замечаю громадную черную тушу, небрежно развалившуюся под дальними кустами, потому что треклятый оборотень, разумеется, никуда не ушел. Едва стемнело, он ненадолго растворился в лесу, где-то побродил серым призраком, пугая местную живность и непривычных к такому соседству птах. Но под утро снова вернулся, перепугав караульного до полусмерти, и бесшумно улегся в облюбованном месте. Нисколько не боясь ни огня, ни нацеленного в морду арбалета, ни сдавленных проклятий Яжека, слишком поздно сообразившего, кого он чуть не подстрелил. Просто явился и по-хозяйски улегся, ничуть не усомнившись в своем праве на это.

Обнаружив его в подозрительной близости, я предпочла сменить диспозицию. Сон, знаете ли, вдруг пропал рядом с таким чудовищем. Среди себе подобных оно как-то спокойнее. А едва народ занялся нелегкими похоронными хлопотами, вообще перебралась поближе к Леху. Во избежание, так сказать недоразумений. Тот изрядно удивился, однако возражать не стал. Тем более что для прогулок вместе со всеми все еще был довольно слаб — нога по-прежнему выглядела скверно, сгибаться, как положено, не хотела, а при малейшем неловком движении начинала нещадно ныть и пропитывать повязки свежей кровью. Вот и сидели мы с ним на пару, исподтишка поглядывая то на оборотня, то друг на друга, и молчали, как заправские заговорщики.

Подметив неладное, я нахмурилась, внимательно оглядела не понравившуюся мне ногу и требовательно уставилась на якобы прикорнувшего воина. Ага, так я и поверила, что он спит! Щас! — как любил говорить Рум. Оставил бы он без присмотра громадного тигра у себя под носом! Не смешите бабушку! Вон, как меч свой положил — только пальцы сожми, и рукоять у тебя в ладони!

— Ну? И долго ты будешь изображать тут умирающего героя?

Лех удивленно приоткрыл один глаз и воззрился снизу вверх.

— Ногу, говорю, сохранить хочешь? Или предпочитаешь остаться калекой?

— Ты о чем? — хрипло прокашлялся он.

— О тебе, болван. И о том, что если не затянуть рану, как следует, ты и через месяц не поднимешься.

— С раной все в порядке, — нахмурился воин.

— Да? — ядовито улыбнулась я. — А не твоей ли кровью тут пахнет? Не твоя повязка сползла, предоставив возможность всевозможной заразе безнаказанно копаться у тебя внутрях? Или, может, это не твоя морда кривиться от каждого движения?

— Тебя это не касается, — сухо проинформировали меня, ожегши ледяным взглядом.

— Конечно, нет. Зато твоих друзей, которым предстоит по десять раз на дню волочь тебя на себе в кусты, еще как касается. И отца твоего тоже. И брата, которому на фиг не нужно брать на себя пожизненное содержание хромого придурка, у которого в свое время не хватило мозгов, чтобы нормально о себе позаботиться. Зато хватило гордыни и ложной скромности, чтобы не попросить о помощи!

Лех ошеломленно кашлянул.

— Кхе… ты в своем уме, девка?!

— Я-то в своем, — отпарировала я, сверля его негодующим взглядом. — А вот у некоторых зреет недостойное зрелого мужа желание выглядеть умнее, чем они есть. И по-дурацки молчать, когда нужно говорить. Особенно тогда, когда еще можно помочь и отделаться малой кровью.

— Ого! Раз ты такая умная, может, объяснишь мне, дураку, что тут можно сделать? — с издевкой отозвался он, растягивая губы в резиновой усмешке. — Может, научишь, как надо парой слов сращивать сломанную кость или заживлять глубокие раны, которым всего сутки? Может, ты у нас скрытая магичка, о которой мой амулет ничего не сообщил?

— Кости тебе сращивать никто не собирается, — так же сухо проинформировала я, мысленно отметив существование нехорошего «амулета», теоретически способного почуять мою жемчужину. — А вот с раной можно попробовать что-нибудь сделать.

— Неужели? И каким же это образом, позволь спросить?

— С помощью эльфийского «эликсира». Еще вопросы?

Лех странно замер.

— У тебя что… есть?!

Я молча кивнула.

— Но откуда?!!!

— А вот это как раз не твое дело, — холодно процедила я, невольно покосившись на неподвижного тигра, чья шкура в свое время прекрасно обошлась без целительного снадобья эльфов, на которое я потратила в Тирилоне целое состояние. — Ну, так как? Будешь и дальше изображать уязвленную гордость или предпочитаешь разумное сотрудничество?