— Я был сегодня у Гимберто. Потом расскажу тебе, о чем мы договорились. Надо было уладить целый ряд касающихся тебя дел, которые я забросил в последние годы. Гимберто… Ты никогда не спрашивала меня, каким образом я с ним познакомился. Я слышал о нем еще в Сингапуре.

Против моего ожидания последнее слово не произвело на Клер никакого впечатления, впрочем, ее, верно, смущало присутствие Матильды. Обед уже кончился, а Матильда все вертелась вокруг нас, ежеминутно находя для этого новый повод. Клер отвечала мне любезно, не проявляя, однако, ни малейшего интереса к тому, что я говорил, будто речь шла о событиях, которые должны произойти после ее смерти.

Когда Матильда в очередной раз появилась в гостиной, я предложил:

— Пойдем прогуляемся.

Она вздрогнула и сказала:

— Холодно.

С той нашей последней прогулки она словно боялась выходить в сад и каждый раз отвечала: «Холодно».

— Тебе оттого и холодно, что ты не выходишь на улицу.

Я раскрыл застекленную дверь гостиной, обычно запертую зимой.

— Подойди сюда. Совсем не холодно. Я даже пойду без пальто.

— Нет.

Она отшатнулась, точно увидела призрак.

— Подойди, не бойся.

— Холодно.

Я сходил за пелериной, укутал Клер, и взяв ее под руку, повлек на улицу.

— Солнце через час спрячется, надо пользоваться каждой минутой… Когда не движешься, холодно даже в доме. Не помню, кто сказал, что дождь на улице не так страшен, как за окном. Только это было как-то лучше сказано… Я позвал тебя прогуляться, чтобы мы могли спокойно поговорить… Я хотел поговорить… Я хочу поговорить с тобой о твоем отце… Раньше я молчал… Ты упорствовала в своем детском заблуждении, и я не знал, с какой стороны подступиться… Но теперь… Короче, я был с ним знаком…

Клер замедлила шаг. Ее рука, сжимавшая мою, одеревенела и разжалась. Я поддерживал безжизненную вещь. Ощущение было столь тягостным, что я запнулся, не смея взглянуть на нее, но решил продолжать:

— Я познакомился с ним в Сингапуре. В первую же нашу встречу он заговорил о тебе… Тебе тогда было лет двадцать… Он показывал фотографию маленькой девчушки… Он вбил себе в голову, что я должен с тобой увидеться… Мне следовало представиться от Гимберто…

Клер оступилась, пошатнулась, потом механически шагнула вперед, бледная, задыхающаяся, точно она силилась что-то произнести и не могла. Я обнял ее и прижал к себе, пытаясь смягчить удар, согреть ее, ободрить.

— Что с тобой? — повторял я. — Подожди… Я тебе все объясню.

Все ее оледенелое тело и блуждающий взгляд отталкивали меня. Она шла к дому, тащилась, как раненый, ее немая фигура источала столько решимости и боли, что я в растерянности отступил.

Чуть погодя, захожу тихонько в вестибюль. Можно подумать, что дом пуст. Нигде ни звука. И вдруг из комнаты Клер доносится звонок. В коридоре сталкиваюсь с Матильдой, лицо у нее таинственное и значительное. Она отстраняет меня и велит молчать: «Не ходите к ней! Ей надо побыть одной. Она сама так сказала. Она хочет уснуть». Возвращаюсь в гостиную. «Она больна, — думаю я. — Тут непреодолимое препятствие, род тщательно скрываемого безумия. Снова я сталкиваюсь с безумием в женщине; видно, так они устроены. Теперь она навсегда изуродована в моих глазах. Я уеду отсюда… Забуду ее…»

Матильда спускается по лестнице, на все вопросы твердит одно: «Не ходите к ней! Она не велела!»

— Надо позвать доктора… Что это? Сердце? Обморок?

Старуха-экономка, широколицая, строгая, взволнованная, хлопочет и снует взад-вперед с отварами и чайниками. Доктор ей ни к чему, она сама во всем разбирается не хуже любого доктора, а главное, она удовлетворена тем, что вновь обрела власть над хозяйкой.

Я надеялся поговорить с Матильдой за ужином, но мне подает кухарка. Выпиваю сок и выхожу из-за стола, не притронувшись к супу. Весь вечер слышу, как открывается и закрывается дверь в комнате Клер, а Матильда тяжело и торопливо шаркает по лестнице, своим усердием вытесняя меня. Я обречен на заточение в гостиной.

От напряжения тягостного ожидания теряется чувство времени. Наверное, уже очень поздно. В доме как будто все спят, про меня, видимо, забыли. Тихонько поднимаюсь по темной лестнице и замечаю тоненькую желтую полоску света под дверью комнаты Клер. Ощупываю дверь и обнаруживаю, что она заперта на ключ. Вполголоса зову Клер. Она не отвечает, но полоска света на полу исчезает. Смутившись собственного голоса, гулко зазвучавшего в тишине спящего дома, удаляюсь бесшумно, затаив дыхание, стараясь изгладить самый свой след.

Ложусь на диване в гостиной. Утро развеет этот кошмар. Но сколько ни стараюсь, сон не идет ко мне. Ночью оживают вещи и стены, я слышу шорохи, глухие удары, возбужденное тиканье часов. И вдруг шаги. Скрипнула дверь. Беззвучно взбегаю по лестнице. К ужасу моему дверь поддается, и я оказываюсь в комнате Клер. Резко включаю свет. Она сидит в кровати, прислонившись к подушке, лицо красное, точно обветренное, глаза блестящие и жесткие.

— Уходи! — произносит она, не шелохнувшись.

Иду к ней. Понимая, что могу убить ее, я предпринимаю отчаянную, рискованную попытку спасти эту неузнаваемую женщину с таким страшным лицом. Нежные обнаженные руки под белой шерстяной шалью еще напоминают мне ту, которую я любил. Я пытаюсь, точно утопленницу, возвратить ее к жизни, реанимировать это прекрасное тело, пока дыхание не ушло из него.