Авдотья приложила пальцы к щеке и немного помолчала, — она думала. Вдруг она громко крикнула с энергией и твердой уверенностью:

— Бей!

Переступая с ноги на ногу и блестя глазами, она заговорила дальше:

— Бей ее, Павлюк! За все бей! И за распутство, и за злость, и за леность бей! Не жалей, а бей! Ласка не помогла, и молитва святая не помогла, и работа не помогла, так, может быть, побои помогут. Может быть, она бояться будет, может быть, ей угроз нужно… может быть, тогда она опомнится! Уж если нельзя иначе справиться с нею, так бей!

— Да, если уж иначе нельзя с ней справиться… то только в этом спасение! — машинально повторил он и вдруг всплеснул руками.

— Что тут делать? — начал он опять. — Если бы мне одному было горе с ней, так бог с нею… но других жаль. За что они терпят от нее ругань и убытки? Может быть, ей денег дать, все отдать и выгнать из дому? Я, кажется, и сделал бы теперь так, я, кажется, и не люблю уж ее совсем; а все-таки жаль мне выгонять ее на окончательную гибель. И грех на душу возьму, если выгоню ее. Ведь перед святым алтарем клялся, что не оставлю ее до самой смерти. И так плохо, а так еще хуже… Что тут делать?

— Бей! — повторила Авдотья.

— Эх, уж это мне битье…

— Для ее спасенья бей! Может быть, натерпевшись страху, раскается.

— Для ее спасения… может быть, еще и опомнится… — не поднимая глаз, повторил Павел.

Через час после этого он вошел в свою избу, ощупью нашел лампу, зажег ее и осмотрелся.

— Франка! Есть давай! Чуешь, хутко! — Голос его звучал строго и властно.

Франка выскочила из темного угла и закричала, размахивая руками:

— А ты не смей со мной говорить своим хамским языком! И приказывать мне не смей! Я тебе не слуга! Хоть я и сошла с ума, выйдя за тебя, но в сравнении с тобой я пани, княжна, королева! Ты мне служить должен и вытирать пыль v моих ног, а не то чтобы я тебе служила!

Она еще долго говорила в том же духе, рассерженная тем, что он оставил ее на несколько часов в темной избе. Павел ничего не отвечал; словно окаменевший, сидел он на скамейке, а когда Франка, наконец, замолчала, он опять повторил:

— Давай есть!

— Нет у меня для тебя никакой еды! — крикнула она.

— Свари сейчас же! — закричал он, повышая голос.

Потому ли, что она сама весь день ничего не ела и была голодна, или потому, что ей было холодно и хотелось погреться у огня, но она принесла из сеней вязанку дров и в молчании, прерываемом только угрюмой воркотней, развела огонь в печке. Налив воды в горшок, она всыпала в него несколько горстей крупы. Павел несколько мгновений следил за ней мутными, лишь изредка вспыхивавшими гневом глазами; затем он присел к столу, открыл лежавший на нем молитвенник и погрузился в чтение. Может быть, стремясь отогнать от себя мысли, которые мучили его, он и стал читать вполголоса:

— Пусть о-пла-ки-ваю я ви-ну мою, пусть я отвергну искушения…

Возле печки, в которой пылал уже огонь, раздался язвительный, колкий смех.

— Вот так чтение! Вот прекрасное чтение! Так и видно, что образованный! Навоз тебе возить, а не книжки читать! Хам!

— Пусть исправятся дурные склонности мои… — обхватив голову руками, продолжал читать Павел.

— Да перестанешь ли ты? — крикнула Франка. — Я предпочитала бы слушать кваканье лягушек, чем это хамское чтение. Читать ему захотелось! Помещик! Граф! Раввин жидовский!

Павел читал или, лучше, сказать, бормотал:

— Пусть добро-детели мои…

Вдруг маленькая, ловкая, дрожащая рука выхватила книжку у него из-под носа.

Он вскочил со скамейки и, сверкая глазами, выпрямился, как струна.

— Отдай книжку! — крикнул он.

— Не твоя книжка, а моя! Не смей трогать мою собственность! Если захочу, так сожгу ее и — адье! Черти на том свете будут тебе книжки давать!

— Франка, отдай! Слышишь ли ты? Бить буду! — проговорил он сквозь зубы, и заметно было, что он с трудом сдерживал свой гнев, страшный гнев тихого и ласкового, но в глубине души полного страсти человека.

— Бей! — крикнула она. — А я сожгу книжку!

Она взмахнула рукой, как бы собираясь бросить в огонь «Богослужение», но ее остановила та же самая твердая, железная рука, которую она уже чувствовала на своих плечах несколько дней тому назад. Он вырвал из ее рук книжку, выпустил ее плечо и тяжело опустился на скамейку. Он был бледен, как полотно, тяжело дышал и громко повторил несколько раз сдавленным голосом:

— Ад, ад! Настоящий ад!

Он сдержался и не бил ее. Через несколько минут он заговорил тихим, прерывающимся голосом: