Прорва не дала добить.

Албасты сроду никого не слушала. Она давила всех и не терпела, когда давили ее. Поэтому она ненавидела прорву, но сделать с ней ничего не могла. Зато могла сделать с жертвой, с наглым человечком, намотавшим жизнь на руку. Этого человечка мало придавить, чтобы не проснулся, или закопать, чтобы не вылез. Его следовало размазать по поляне, корням и норам – чтобы быстро сгнил и дал семи семечкам прорасти семилистными колосками, из которых может получиться доченька. Из таких получались хорошие доченьки. То есть до сих пор не получались. Но и таких, со смертью на руке, до сих пор не было. Размазать все равно надо – тем более что запретная ночь прошла.

Албасты напрямик, не тратя времени на обход своего участка, зашагала к Медвежьему столбу – и споткнулась о свежий след, воняющий полужертвой. Албасты на полушаге сменила направление. Все было неправильно: полужертва была упакована так, чтобы не выбраться, – но выбралась. Из нее должны были вытечь все силы – но шаг был широким. Вонь следа должна была усиливаться – но она слабела.

Албасты думать не умела: она была создана для того, чтобы настигать и давить. И если настигала пустоту, разворачивалась и бежала обратно, чтобы выйти из пустоты в наполненность, которую можно раздавить.

Обрыв следа ее не смутил. Албасты поколебалась всего секунду – и засеменила по собственным следам. Она проскочила поляну, обежала болото, влетела под низкую кисею враждебного леса, просеменила ее, не напоровшись на лешего, который начал бы метать бревна, обогнула болотце, не споткнувшись о скользкие щупальца болотного хозяина, перемахнула через ручей, напряглась и продавилась сквозь страх, низкие еловые лапы и отваживающий запах, дурея от усилившейся вони добычи, увидела полужертву, присевшую у знакомого бугорка, приготовилась сшибать и давить – и обморочно застыла. Спины снова не стало, легкие хлюпнули, а дыра на месте давно потерянного сердца распахнулась во всю грудь.

Полужертва посмотрела на албасты, не ослабляя натяг волосяного браслетика на запястье, попыталась что-то сказать, потом показала руками на бугорок.

Это был совсем запретный бугорок. Албасты наконец-то разобрала аромат, вилами встретивший ее еще на подступах, – но было не до него. Надо было бежать или рассыпаться сумеречными нитями, но сил и воли не осталось. Остался волосок, тянувший ее на бугор томно и звонко, будто за выпавшую кишку.

Албасты взошла на изрытую постоянной тревогой землю, пытаясь быть полегче и поаккуратнее, хотя это все равно не поможет и не спасет. Земля проседала со стоном. И еще быстрее в землю рвался сложный бело-синий корешок. А навстречу ему набухала просыпающаяся прорва.

Они соединились, прорва застонала беззвучно и оглушительно. Корешок высосал из нее глоток смерти и погнал его вверх, по стеблю и разбухающим листам и лепесткам.

Сейчас, поняла албасты с ужасом и восторгом. В спину ударила огненная спица – в деревьях за оградой был, оказывается, просвет, в который попадал последний луч уходящего солнца. Он насквозь прожег албасты, высек невозможно яркую искру из ее же золотого волоска, натянутого на руке полужертвы, и стало темно.

Земля ударила по старушечьим пяткам, албасты почти обрадовалась – и умерла радостной.

Жестокий мальчик, даже не взглянув на бабку, развел ладони, чтобы правильно ухватить цветок, и оборвал волосок вместе с нечистым существованием.

Я рассчитал правильно: албасты окаменела. То есть сперва очень быстро вспучилась до размеров небольшого стога, чуть мне руки не поломав. В лицо пахнуло сеном и тут же сыростью меж камней. Стог стал гранитным и с треском осел, давя могилу и того, кто из нее рвался.

Убыр не смог выскочить сразу наверх или сбоку. Невбитым вглубь остался крохотный участок холмика с дыркой от выдранного цветка. И он попер головой в эту дырку – прямо мне в руки.

Встречу с цветами я подготовил. Но не рассчитал сил, ни своих, ни чужих. Убыр гораздо сильнее Марат-абыя. И полнолуние было слишком важным условием – и невыполненным. Или цветок мог сжечь едкое нутро убырлы-кеше, но не справлялся с истинным убыром.

У него даже дыры в голове не было.

По рукам мне будто осадным бревном заехали, черным, жарким и злым. Вершки-корешки я не выронил, сумел вдавить их куда-то – и тут бревно извернулось и шарахнуло поперек груди.

Удар был не сильным, но умелым – стало больно, и кончился воздух. Я плюхнулся на задницу, отполз к куртке и зашарил в ней, изнемогая от того, что не получается вдохнуть.

Но как-то цветок все-таки подействовал – или албасты твари нужную пятку придавила. Я почти ничего не видел и не слышал, но обрывки чужих знаний подсказывали, что обычно убыр к атаке не готовится: кидается или на тебя, или прочь. А он топтался у новенького могильного камня, обдавая меня волнами горячего воздуха, смердящего жареной глиной. И я успел схватить колья.

Он видел, я – нет, поэтому очень хотел беспорядочно махать кольями перед собой и грозно кричать: «Не подходи!» Но голоса все равно не было. И поистерить я всегда успею. Пока надо побеждать. Для начала попробовать.