Шрифт:
Волна безотчетной жалости к Маше охватила все существо Брагина, коснулась сердца, разлилась по крови, завладела мозгом. В мыслях мелькали еще свежие моменты любви, мук, ревности, сомнений, моменты взлетов и моменты падений… В далекой, ясной перспективе, на фоне голубого неба, мелькнуло колосящееся золотом поле ржи и где-то далеко, далеко, как неземное видение, обрисовался чуть заметный силуэт Маши. Она прекрасная, счастливая, чистая идет к нему, к Брагину с охапкой горящих синим огнем полевых васильков… Они целуют ее полуоткрытые губы, горящие счастьем глаза, ласкают трепетную грудь, и нежным касанием плетут над головой венец…
— Жорж!.. Жорж!.. Я нашла цветы нашего счастья, — слышит Брагин умирающие в шелесте ржи слова Маши. Он бежит к ней… Вот она, трепетная, прекрасная, цельная… совсем близко… Он чувствует на своем лице ее теплое, учащенное дыхание, жадно вдыхает аромат ее молодого тела, склоняется к ней и слышит диссонанс оборвавшегося аккорда и слова Маши:
— Что же вы молчите, Жорж?.. — Я слушаю вас…
Мрачные, властные первые три звука 1-го прелюда Рахманинова прорезали тишину комнаты… дальнейшие насыщенные неутешной печалью, аккорды охладили порыв Брагина. Куда-то исчезло, словно растворилось в прозрачном воздухе: золото ржи… полевые васильки… Маша…
— Путь жизни, Маша, представляется мне в виде широкой дороги, окаймляющей весь мир… По этой дороге днем и ночью в ту и другую сторону нескончаемой вереницей идут люди: молодые и старые, красивые и уроды, богатые и нищие, порядочные и порочные… Они идут, как слепые, с протянутыми руками, каждый желая найти, сорвать цветок своего счастья… счастья своей жизни… Он остановился, мысли путались, куда-то уходили слова… Волна жалости к Маше снова захлестнула его, и только мрачные аккорды властно призывали сказать слова неизбежного.
— Счастье двух людей, Маша, — это вечная Пасха… Светлая, ясная, чистая Пасха, когда тончайшие флюиды двух душ сливаются в одно целое и в своем слиянии рождают гармонию прекрасных звуков: семьи, любви, правды, уважения и прощения.
Маша на мгновение бросила восторженный взгляд на Брагина. За пять лет ожиданий она в своем сердце пережила все его мысли… они ей так близки, так знакомы…
— За пять лет я познал жизнь Маша, познал ее изнанку, и я боюсь, что не сумею дать вам этой Пасхи… Я был искренен, Маша, когда смело строил красивые планы нашей будущей жизни, но это были чистые дерзания юноши, не знавшего жизни… Желание любить я принимал за любовь, желание быть счастливым я принимал за счастье… Вы заслуживаете лучшего… Поймите меня и простите, — чуть слышно закончил Брагин, боясь взглянуть в лицо Маши. Он тяжело дышал… низко опустил голову. В будущей, нарастающей волне аккордов второй части прелюда до слуха Брагина долетело слово Маши:«Уходите».
Первый момент Брагин от волнения не совсем осознал ответ Маши. Он ждал, что Маша что-то возразит ему. Он желал этих возражений, он ждал их, видел в них единственную возможность перехода к той форме их отношений, в которой он не терял ее, как друга.
— Уходите, — не подымая головы, повелительно повторила Маша.
Брагин молча направился в переднюю. С тяжелым чувством, опустошенный, разбитый, он спускался по хорошо знакомой ему лестнице. Волны звуков безысходной, умирающей мелодии становились все глуше и глуше, но как только он вышел на улицу, через открытую дверь балкона в его мозг снова ударили насыщенные мраком безысходности заключительные аккорды прелюда. Он старался уйти от них, но они снова догоняли его. Он прибавил шагу и неожиданно столкнулся с преподавателем Александром Александровичем Мирандовым.
— Здравствуйте, Брагин… Я слышал, что вы ранены, приехали… Подождите… подождите… Какая музыка… Слышите?.. Прелюд Рахманинова… сколько неутешных слез… горя… безнадежности… мрака…
— Простите, Александр Александрович, я тороплюсь, — неучтиво проговорил Брагин и быстро стал удаляться от недоумевающего и восхищенного музыкой преподавателя. Он шел быстро и скоро свернул в темноту безлюдной Дворцовой улицы. Путались мысли, и с каждым шагом им все больше и больше овладевало чувство жалости к Маше. Чей-то невидимый голос настойчиво твердил — «вернись». Из ярко освещенного губернаторского дома послышались звуки рояля и, словно испугавшись их, Брагин круто повернул и направился на Венец. В саду было безлюдно — темно… ночь и деревья… Брагин опустился на скамейку. Внизу шелестом молодых листьев тихо шептались яблони. Брагин напряженно вслушивался в их говор и силился вспомнить имя сторожа, сравнившего Машу с яблоней…
— Димитрий?.. нет…
— Дорофей?.. нет…
— Давыд?.. не?…
Он поднял голову. Редкие заволжские огоньки яркими звездами земли смотрели на него.
— Михеич! — вслух сказал он.
— Михеич! — повторили яблони.
Смутная безотчетная радость охватила Брагина, теплом разлилась по всему телу… на душе стало ясно…
«Завтра к Михеичу», — подумал он. К хорошему, чистому Михеичу… Он любит Волгу… все знает… поймет его… успокоит…
ПОЧЕМУ?
Брагин провел длинную скверную ночь. Моментами казалось, что мрак ее останется на всю долгую жизнь и никогда не рассеется. Часы утомительной безсонницы рождали: хоровод мыслей, воспоминаний, угрызений совести и чувство какой-то смутной неправоты и виновности перед Машей. Он комкал подушку, ворочался с одного бока на другой и возненавидел большие стенные часы, бесстрастно отбивающие секунды и хриплым боем возвещающие ушедшие навсегда получасы и часы жизни. Он томительно ждал рассвета, нового дня, долженствующего поглотить мрак ночи, указать путь, кому отдать тяжесть своих сомнений, и позже, когда чуть заалел восток, в серо-синих тенях комнаты все чаще и чаще вставали образы мамы и Михеича. Он написал маме длинное письмо, спрашивал, как поступить дальше, и с каждой строчкой как бы освобождался от охватившей его душу тяжести.