Шрифт:
— Простите, батюшка…
— Что простите, батюшка… Начинай сначала… овладей собой… не волнуйся…
— Праздники, батюшка, — глотая слюну, снова начал Вачнадзе. Он ясно видел перед глазами открытую страницу учебника с двунадесятыми праздниками, по которым в ту и другую сторону бегали две шустрые, белые мышки.
— Праздники, батюшка… праздники… Рождество Христово — 25-го декабря, Сретение Господне — 2-го февраля, Приведение Господне…
— Какое такое Приведение Господне? — упавшим голосом повторил о. Михаил, и скосив глаза в классный журнал, спокойно начал: — Ну вот, Вачнадзе, в году ты занимался прилежно, имел 9 баллов, а к экзамену не приготовился… Выдумал какое-то Приведение Господне, когда такого праздника нет…
Владыка Гурий, низко опустив голову, молча слушал замечания законоучителя, когда с задней парты раздался голос заики Мельгунова, поднявшего руку и повторявшего:
— Пре… Преобра…
— Вот, Мельгунов в году ничего не делал, а к экзамену приготовился, — радостно сказал батюшка, учтя, что правильное название праздника Мельгуновым, вернет самообладание взволнованному Вачнадзе и ослабит неприятное впечатление создавшееся у архиерея.
— Ну, Мельгунов, говори… порази всех…
— Пре… Преобра… браже…
— Ну… не томи… говори, — поощряя Мельгунова, нетерпеливо сказал отец Михаил.
— Прео… бра… женский… пу… пускает… на ме… меня… мыш… я… бо… боюсь…
Владыка еще ниже опустил голову, желая скрыть перед классом то ли гнев, то ли мирскую улыбку, не подобающую его высокому сану. Ключарь собора едва сдерживал смех. Батюшка был подавлен происшедшим.
— Отец Михаил, позовите кадета сюда, — кротко сказал владыка.
— Мельгунов, иди сюда, — с досадой в голосе приказал о. Михаил, предчувствуя дальнейший позор.
Кадет, не сознавая своей вины, быстро подошел к экзаменационному столу.
— Подойди ко мне, — немощно тихо сказал епископ.
Мельгунов обошел стол и остановился возле архиерея, лицом к классу.
— Как тебя зовут?
— Ко… Констан… тин… — сильно заикаясь, ответил кадет.
— Константин, — повторил владыка, кладя прозрачную, сухую, с зелеными четками, руку на голову кадета.
— Ты знаешь, Константин, прекрасный праздник Преображения Господня?
— Зна… знаю…
— Скажи мне, как умеешь, в чем заключается христианская сущность этого праздника… о чем нам напоминает этот праздник…
Мельгунов сильно заикаясь и путаясь, изложил перед экзаменационной комиссией и затаившим дыхание классом свои несложные познания праздника.
— Хороший мальчик… хорошо знаешь праздник, — кротко сказал епископ Гурий, ставя в журнал в графу Мельгунова 11 баллов. Владыка благословил кадета, поднес к его губам безжизненную добрую руку и через стол обратился к Вачнадзе.
— Как тебя зовут?
— Николай…
— Теперь ты, Николай, расскажи мне, что знаешь, про праздник Преображения Господня.
Овладевший собой Вачнадзе, к удивлению епископа, о. Михаила и всей комиссии, без остановки ответил вызубренный им на зубок праздник. Ведь он только путался в названии праздника и очевидно потому, что по этому празднику бегали белые мышки.
— Хорошие познания класса, — обращаясь к о. Михаилу, смиренно сказал поднимающийся с кресла епископ Гурий.
— «Ис полла эти деспота,» — начало трио, в которое включилось духовенство.
Сгорбленный старичек, показавший пример христианской доброты и кротости, покинул класс, оставив в сердцах присутствующих след неугасимой памяти.
МИСС ПЕРСИ ФРЕНЧ
В семи верстах от Симбирска, влево от железной дороги, по которой в сторону Рузаевки торопятся скорые и тяжело ползут товарные поезда, привольно раскинулось красочное имение помещиков Киндяковых — «Киндяковка». Широкая шоссейная дорога ведет в прохладу смешанного леса, с западной стороны окаймляющего двухэтажное белое здание с крытой верандой, фасадом смотревшей на быстрые воды Волги, бегущие внизу. Перед домом разноцветными огнями редкостных роз, тюльпанов, ириса, петуньи, львиного зева, анютиных глазок, горел большой цветник. Прямо за ним белизной сверкал расчищенный березняк, улыбающийся молодым побегам ольхи и клена, и подходивший вплотную к обрыву, таящему в себе легенду о каком то страшном злодеянии. С этого обрыва открывалась широкая панорама Волги, а в ясные, чистые дни даль меловых гор Сенгилея, за которыми синел горизонт последними отрогами Жигулей. Весной, Волга бурно выходила из берегов и бросала по сторонам маленькие и большие зеркала воды, соединенные серебряными нитями смеющихся солнцу протоков и ручейков. Волга щедро раздавала дары избытка своих вод, чтобы напоить красотой и душистой свежестью будущие просторы заливных лугов, утолить жажду путника, напоить изнемогающий от летнего зноя скот, дать жизнь рыбам, да несмолкаемым журчанием пошалить с задумчивым лесом. Стоишь зачарованный и взора оторвать не можешь… Стоишь подавленный безбрежной водной стихией, могущей в гневе все погубить, разрушить, уничтожить, а она благословенная Волга, как родная сестра земле, кругом несет дары жизни…
Влево от здания, если смотреть на Волгу, расположились небольшие, чистенькие постройки служб, к которым сзади примыкал огороженный забором двор с просторной конюшней небольшого конского завода. Вдали на пригорке приютился скотный и птичий двор, огороды и ровными рядами уходили вдаль деревья фруктовых садов.
Далеко за пределами Симбирской губернии и даже в блистательной столице дом Киндяковых почитался гостеприимным, широким, хлебосольным. Киндяковы были на редкость культурными людьми и безграничными почитателями и охранителями отечественной культуры. В стенах их дома находили частый и долгий приют поэты, музыканты, художники, писатели и ученые. Личным другом семьи Киндяковых был И. С. Гончаров, вдохновленный Волгой, написавший роман — «Обрыв».