Когда вино полилось ему в рот, Карл почувствовал горечь яда, который должен был стать противоядием, а в следующую секунду в его груди вспыхнуло пламя. Огонь стремительно распространялся с кровью по всему телу, в считанные мгновения достигнув самых отдаленных его уголков. Боль заставила Карла замычать, и это был первый звук, который исторгло его горло с того момента, как, закончив краткий разговор с Казимиром, он вошел в эту комнату. Разжались пальцы, и стакан, скатившись по коленям Карла, упал на пол. Адат тихо зарычал и встал. Он и в самом деле был огромен. В последний раз взглянув в глаза корчащемуся от невыносимой боли Карлу, зверь повернулся и пошел прочь. В два шага достигнув стены, адат вошел в нее, как если бы она была всего лишь тенью или если бы тенью был он сам, и исчез.

Жестокий огонь погас так же неожиданно, как и вспыхнул. И боль оставила Карла внезапно и окончательно, как если бы никогда и не терзала его тело. Все кончилось. Теперь уже – на самом деле.

Карл сидел в кресле перед остывающим камином, в комнате, погруженной в сумрак. Рдеющие угли давали очень мало света, а свечи успели догореть до конца, но для Карла света было вполне достаточно, даже теперь, в нынешнем его состоянии. Он был опустошен и слаб, его мучили жажда и голод, но он был жив, и он знал, кто бросает Кости Судьбы. Судьба опять распорядилась по-своему – и ему ли, Карлу, было пенять на нее?

Он попытался собраться с мыслями, но это оказалось непросто. Все, кроме осознания того простого факта, что он все-таки жив, и имени азартного игрока, тонуло в тумане. Даже воспоминание об адате уже успело несколько потускнеть. Голова Карла была тяжелой и гулкой, и в ней все еще царил хаос, вызванный несостоявшейся смертью и неожиданным воскрешением. И все-таки у Карла было ощущение обретения, которое касалось не только того, ради чего он, собственно, и предпринял свой самоубийственный поход во Тьму. Что-то еще пришло к нему в пути, вот только сосредоточиться и вспомнить, что это было, Карл пока не мог. Однако у него была надежда, что, когда он окончательно придет в себя и мысли его улягутся, он сможет вспомнить то, что почти случайно обнаружил в своем поиске. Но сейчас это было неважно. И это тоже. Будет день, и будет хлеб, а теперь, если он хочет выжить и совершить предначертанное Судьбой, ему следовало «ожить» окончательно и как можно быстрее, иначе все, что сделано, окажется напрасным.

Карл дотянулся до кувшина, взял двумя руками и надолго припал к нему, глотая вино так быстро, как только мог. Он не чувствовал вкуса вина, не ощущал его крепости и терпкости, он просто вливал в себя вино, чувствуя, что так и надо, зная, что этого следовало ожидать. Карл остановился, только ополовинив сосуд, и теперь пришла очередь меда, который он жадно и, казалось, мгновенно съел, вычерпывая из горшка прямо рукой. Запив мед остатками вина, Карл почувствовал себя значительно лучше. Он знал, конечно, что мед лишь притупил чувство голода, точно так же, как выпитое вино не могло утолить его истинную жажду, но, если богам будет угодно, у Карла еще появится, теперь уже точно, возможность и поесть нормально, и напиться от души.

Он заставил себя встать и, медленно подойдя к окну, сорвать закрывавшее его одеяло. Луны отсюда видно не было, но отсвет далекого серебряного зарева, лежащий на доме напротив, подсказал Карлу, что, как бы он сам ни оценивал длительность «маршрута», на самом деле «умирал» он совсем недолго. До полуночи оставалось еще не меньше трех часов, да и роковой бросок Костей должен был произойти отнюдь не в полночь, как могли бы предположить люди, склонные к мистике простых символов. Кости будут брошены – если будут – в час, когда луна начнет склоняться к закату, потому что «двенадцатый бросок открывает дорогу новому рассвету». Об этом Карлу рассказал Фальх. Петр Фальх тоже читал книгу, о которой упомянула Виктория Садовница, и читал очень внимательно, как и все прочие книги, попадавшие ему в руки.

Судьба, вспомнил Карл и достал трубку.

Я могу себе это позволить, добавил он, как бы оправдываясь перед самим собой за промедление. И не только это.

Простившись с Казимиром, Карл вышел на улицу. Его все еще немного покачивало, и в голове стоял туман, но, выкурив трубку, напившись холодной и чуть солоноватой воды и умывшись, он решил, что уже может идти. Скорее всего, он был прав. Ожидать, во всяком случае в ближайшие час-два, заметного улучшения своего состояния ему не приходилось, но и медлить было нельзя, как бы много времени ни имелось у него в запасе.

Прохладный вечерний воздух освежил Карла, а ходьба по пустынным мощенным булыжником улочкам немного взбодрила. В этой части острова было почти тихо и совсем темно, но вскоре Карл вышел туда, где уже вовсю гулял народ. Здесь все заливал свет – горели факелы и яркие «волшебные» лампы, звучала музыка и вскипала веселая суета набиравшего силу карнавала. Тут и там, парами и поодиночке, но чаще большими группами гуляли и танцевали раскрасневшиеся, улыбающиеся, приодетые горожане. Многие из них были уже навеселе, а некоторые – даже пьяны. Большинство заведений, в которых продают вино, сейчас работали, и там веселье достигло самого разгара, но и у многих гуляющих людей в руках были кувшины и стаканы, и, собравшись группами, они выпивали, смеялись и вдруг начинали петь или танцевать, когда какая-нибудь знакомая мелодия достигала их слуха.

В этом шумном, веселом и пьяном – пока лишь полупьяном – круговороте, пошатывающийся и временами спотыкающийся Карл не обращал на себя внимания. А когда он надел на лицо маску из синего шелка, заранее припасенную во внутреннем кармане плаща, и накинул на волосы капюшон, то и вовсе растворился в толпе, став одним из участвующих в карнавале горожан.

Карл не торопился. Он медленно шел по улицам и площадям Первой Сестры, держа направление на мост, соединявший ее со вторым островом. Иногда он останавливался, например, чтобы послушать импровизированный хор, в котором вместе распевали и степенные мастера, и молодые девушки, и парни этих девушек, и их матери, и даже младшие братья и сестры. Или выпивал в компании булочников, выкативших на улицу бочку замечательного черного пива. Или смотрел, как танцуют джигу портовые грузчики. Иногда Карл подпевал, иногда перебрасывался словом или шуткой со случайными собеседниками. Он даже попробовал пару раз танцевать, но это потребовало от него слишком большого напряжения сил, и от этой идеи пришлось отказаться. Зато он решил вдруг, что пришло время поесть. Но, как это часто случается, именно тогда, когда он решил зайти в трактир, выяснилось, что поблизости нет ни одного подходящего заведения.