Я не рассмеялся.

— Прости, — сказала она. — Что там?

— Ничего. Просто думаю.

— Ой-ой.

— Неужто на всём Арбе никто лучше нас не справился бы с этой миссией?

— Хм. Раз решение принято, значит, так и есть.

— Но как оно было принято? Погоди секундочку, я знаю: Ала пробила его через какой-то комитет.

— Может быть, ничего и не надо было пробивать, — сказала Тулия, и я улыбнулся брезгливости, с которой было произнесено последнее слово. — Но ты прав, без Алы тут не обошлось.

— Отлично. Она ничего не пробивала. Но вряд ли это были мягкие уговоры. Или рациональный диалог. С такими-то собеседниками.

— Ты даже не представляешь, насколько рациональны военные в критических ситуациях и насколько осмысленным становится диалог.

— Но военные должны были просто сказать: «Это дело для наших ребят. Десантников. Не для кучки инаков, беглого ита и голодного пришельца».

— Была… есть запасная команда, — призналась Тулия. — Кажется, сплошь из военных. Их готовили так же, как и вас.

— Так почему же всё-таки скафандры и шарманы достались нам?

— В какой-то мере из-за языка. Жюль Верн Дюран — бесценное достояние. Он говорит на орте, но не знает флукского. Значит, команда должна быть хотя бы отчасти ортоговорящей. Двуязычие чревато самыми разными накладками…

— Хм. То есть, вероятно, мы были запасными, пока на нас не свалился Жюль Верн Дюран…

— Он на вас не свалился, — напомнила Тулия. — Вы…

— Ладно, я о другом. Меня по-прежнему удивляет, как бонзы вообще стали рассматривать такую мысль, при том что у них есть астронавты и десантники. Настоящие профи, которые на этом деле собаку съели.

— Но, Раз, ты обучаем. Если «это дело» — управлять S3-35B и собирать холодное чёрное зеркало, ты в силах его освоить. Всю жизнь, с тех самых пор, как тебя собрали, ты тренировал мозги, чтобы стать обучаемым.

— Ну, может, тут и впрямь есть резон. — Я вспомнил немыслимое прежде зрелище: Арсибальта, включающего ядерный реактор.

— Но решающий довод — не знаю, конечно, как именно Ала его сформулировала, — что миссия в целом будет состоять не из одного полёта. Кто знает, что вам предстоит делать там, куда вы летите? И тут тебе придётся пустить в ход всё умение соображать, все знания, полученные с тех пор, как ты стал фидом.

— С тех пор, как я стал фидом… сейчас кажется, что это было давным-давно.

— Угу, — сказала она. — Я тоже недавно об этом думала. Как я прошла через лабиринт. Вышла на солнце. Прасуура Тамура взяла меня за руку и налила мне миску супа. И я помню, как собрали вас.

— Ты водила меня по матику, — сказал я, — как будто жила там уже сто лет. Я думал, ты не иначе как тысячелетница.

На другом конце линии Тулия шмыгнула носом, и я на минуту закрыл глаза. Скафандр был рассчитан на все выделительные функции организма, кроме слёз.

Каким же я был болваном, когда мечтал об отношениях с Тулией! Уж если с Алой сложно, то каково было бы с ней?

— Ты с Алой говоришь? У вас есть контакт? — спросил я.

— Наверное, если потребуется, я могу с ней связаться, — ответила Тулия. — Но ни разу не пробовала.

— Ты была занята.

— Да. Когда вашу ячейку запустили в космос, Алина ответственность сразу выросла. Думаю, ей некогда отвлекаться.

— Ну… надеюсь, она там сейчас придумывает, что нам делать, когда мы окажемся на месте.

— Уж это точно, — сказала Тулия. — Ты и представить себе не можешь, насколько серьёзно Ала воспринимает свою ответственность за… за то, что произошло.

— На самом деле, я примерно представляю. Знаю, она боится, что мы все погибнем. Но если бы она видела, как слаженно мы работаем, ей бы полегчало.

Мы снова зашли за Арб. Я уже потерял счёт, сколько раз мы оказывались на линии видимости «Дабан Урнуда» и вновь с неё пропадали. Остальные пристегивались к конструкции крепления двигателей под холодным чёрным зеркалом. Я был под обманкой: пошагово выполнял инструкцию из двухсот пунктов. Оставалось ещё семнадцать.

— Выдернуть шнур надува, — прочитал я вслух и выдернул. — Готово.

В вакууме я не мог слышать, как шипит выходящий газ, но чувствовал его рукой, сжимавшей раму обманки.

— Есть, — сказал Лио.

— Наблюдать за процессом надува, — зачитал я следующую строчку технопрехни. Вялый ком раскрашенной ткани, до последнего времени служивший нам мусорным мешком, начал распрямляться и обретать форму по мере того, как наполнялся газом внутренний каркас. Некоторое время я боялся, что ничего не выйдет — газа не хватит или что-нибудь ещё произойдёт не так, — но через несколько секунд структура расправилась.