Этот же, напротив, вел себя чрезвычайно культурно и даже деликатно. Он был похож на европейца — шведа или норвежца.

Перед тем как перейти собственно к допросу, следователь подробно расспросил Андрея об условиях его содержания. Узнав, что арестованный командир почти двое суток провел в одной камере с рядовыми дезертирами, да вдобавок еще и уголовниками, майор страшно возмутился. Встав из-за стола, он раздраженным шагом несколько раз прошелся мимо сидящего Лямина. Андрей, который успел за последние дни привыкнуть к постоянным обвинениям и оскорблениям, с благодарностью принял обещание могущественного офицера НКВД добиться наказания виновных в таком возмутительном самоуправстве.

Завоевав таким образом расположение подследственного, энкавэдэшник вернулся за свой стол и раскрыл папку с личным делом арестованного.

— Перед тем как дать заключение для трибунала, мне необходимо кое-что уточнить, — будто извиняясь, пояснил он, не отрывая глаз от машинописного текста. — Поэтому расскажите мне еще раз, гражданин Лямин, почему вы не выполнили приказ?

Этот вопрос прозвучал из уст следователя совсем буднично, словно речь шла не о преступлении, карающемся в условиях военного времени только смертью, а о банальной тыловой самоволке.

Андрею снова пришлось повторить свой рассказ о событиях, которые в течение всего одного часа превратили его из гордости семьи и друзей, любимца девушек — «сталинского сокола» в презренного преступника и труса…

В тот день его полк с раннего утра штурмовал немцев, рвущихся к высоте 102,0. Так на оперативных картах обозначался расположенный в центральном районе Сталинграда Мамаев курган. Владение этой позицией означало контроль над центральной частью города и волжскими переправами. Непрекращающиеся воздушные свалки с немецкими асами над Мамаевым курганом быстро обескровили части 8-й воздушной армии Юго-Западного фронта. Полк Лямина выполнил в тот день максимально возможное число боевых вылетов и к вечеру фактически перестал существовать. Большая часть его летчиков догорала в степи среди обломков своих машин. Для многих могилой стала Волга…

С седьмого задания уцелевшие летчики полка вернулись незадолго до наступления сумерек. Хотя обычно уже после трех полноценных вылетов пилоты едва стоят на ногах от усталости. Часто после такой тяжелой боевой работы у молодых крепких парней не бывает сил даже сразу выбраться из кабины истребителя: у кого-то идет носом кровь, кого-то тошнит. Температура у вымотанных до крайности людей поднимается до 38–39°C. Состояние такое, что есть совершенно не хочется, все мысли лишь о том, как добраться до своей койки в казарменной землянке. Придешь туда, повесишь шлемофон, на брезент ляжешь, а заснуть не можешь: перед глазами весь этот кошмар проходит. Обдумываешь, почему этот так пошел, а другой — вот так. Чтобы успокоиться и снять психологическое напряжение, надо выпить сто грамм водки и быстрее ложиться спать, так как утром снова в бой…

Но этот страшный день был еще далек от завершения. На войне летчикам часто приходиться работать на износ. Никого не волнует, что завтра из-за хронической усталости ты можешь потерять сознание при перегрузках затяжного боя или допустишь роковую ошибку, которая будет стоить тебе жизни. Вот и в тот вечер из штаба Воздушной армии вновь поступил безапелляционный приказ: срочно вылетать навстречу идущим к высоте 102,0 немецким бомбардировщикам. К этому часу в полку осталось только три исправных самолета МиГ-3. Но приказ есть приказ…

Причем из штаба потребовали, чтобы, ввиду особой важности задания, атаку возглавил лично командир полка.

Майор Гречанин был заслуженным летчиком — Героем Советского Союза, ветераном Испании и Халхин-Гола. Но после тяжелого ранения, которое он получил в конце 1941 года под Ростовом, что-то сломалось в душе недавнего храбреца. Гречанин стал бояться летать! С представителями рискованных профессий такое иногда случается, даже с большими мастерами. Кому-то все-таки удается преодолеть себя, а кому-то нет. Майор свой страх перебороть не смог…

Однажды сослуживец по секрету рассказал Лямину, что случайно слышал, как хорошо выпивший Гречанин честно признавался комиссару: «Ничего не могу с собой поделать, Сергеич. Как только представлю, что надо сесть в самолет, у меня все внутри сжимается. Какой из меня теперь к черту боец, если я заранее чувствую себя жертвой!»

После возвращения из госпиталя в полк майор постоянно ходил «под градусом» и всеми правдами и неправдами пытался увильнуть от полетов. Но, тем не менее, подчиненные летчики и техники любили его за незлобивый нрав и уважаемое в ВВС имя.

И вот наступил момент, когда Гречанину пришлось снова подняться в воздух. С собой он взял Лямина и еще одного толкового летчика. Правда, вскоре после взлета двигатель на самолете второго ведомого задымил, и ему срочно пришлось возвращаться. Поэтому дальше к цели пошли только майор и Лямин.

Андрей в малейших деталях помнил тот полет: весь маршрут усыпан обломками наших и немецких самолетов. Многие машины сбиты совсем недавно и еще горят. Вот и линия фронта. На земле идет бой. Сквозь пелену гари едва видны взрывы, вспышки орудийных выстрелов. На востоке горит Сталинград… Весь город в пламени, будто огнедышащий вулкан. Дым от пожаров поднимается на километр-два и упирается в облака. Волги не видно, нет ее… Хотя она — огромная — в целый километр шириной, но вся затянута плотной черной пеленой…