Наконец декламирование закончилось. Пиит поклонился. Валерия кинулась ему на шею и начала душить. Аплодисменты не звучали, однако бюрократические лица сотрудников внутренних органов смягчились и приняли выражение близкое к человеческому.

— И такие стихи… Этот Иссссаков! — заключил стихотворец.

— Друзья? — спросил дежурный офицер, был пожилым и добрым. — Друзья это хорошо, и поэт — тоже хорошо…

— А что тогда плохо? — удивился Сашка.

— Унижать человеческое достоинство путем избиения гражданина Исах-х-хова…

— Исакова…

— Вот именно… рукописью по голове. Нехорошо. Вот ознакомьтесь.

Из протокола следовало: гражданин Серов, ворвавшись в квартиру гражданина Исакова, избил того тяжелым предметом, выражался нецензурно, пытался ломать мебель и т. д. и т. п.

— Эх вы, работники умственного труда, — вздохнул дежурный офицер.

— Федор Федорович! — завопил поэт. — Я больше не буду. Я вам книжку подарю. Потом.

— Прощение проси.

— У кого?

— Догадайся.

— У Исакова? Никогда в жизни! — ударил себя в грудь. — Чтобы я… вы что?.. Нет!..

— Не ерепенься, заявление имеется — имеется.

— Он же убийца.

— Чего?

— … таланты убивает! И глубоко закапывает.

— Вот именно… На два года тебя закопает. Лучше на мировую.

— Федор Федорович! Не приемлю. Лучше суд, чем такой позор.

— Гражданин!..

— Федор Федорович!..

Не знаю, чем бы дело закончилось, но, ломая каблуки, Валерия снова кинулась на шею любимого. И заголосила, как баба на покойнике.

В конце концов нам удалось покинуть отделение. Я дал честное слово, что мой друг при свидетелях попросит прощение у гражданина Исакова, который грозится страшными карами. И его можно понять: погибнуть критику от поэта обидное и оскорбительное дело. Первым должен сгинуть поэт, так уж у нас справная, национальная традиция.

Однажды, Сашка затащил меня на какой-то поэтический вечер. Вечер записывался телевидением. Все сидели с напряженными, грузными лицами. Поэты декламировали стихи замороженными голосами. Камера обезоруживала души, как оружие обезоруживает силу. Мой друг дышал, будто находился под чугунным прессом; ему, вероятно, хотелось, как и мне, топать ногами, орать, бить морды, посуду, ломать табуретки о головы собратьев по перу. Однако он, как и я, оказался бессильным перед обстоятельствами.

Мы ушли в перерыве, матерясь. Это был позорный побег. Наше первое постыдное отступление. Что может быть смешнее и нелепее человека, отстаивающего себя?

Мы вышли в мартовские сумерки. Счастливая и зареванная Валерия целовала поэта, тот вырывался и кричал, что истина ему дороже свободы. У джипа стояла девочка Полина. Серов удивился:

— Ой, а ты кто? Я тебя люблю. Я люблю все неожиданное. Ты знаешь, кто я? Нет, ты даже не представляешь, с кем судьба тебя…

— Заткнись, — посоветовал я.

— Я люблю Полину, как астроном новую планету, — хекнул мой друг. — Где полет твоей души, Леха?

— Поехали к критику, трепло.

— Давай-давай, я ему вставлю строку вместо пера, будет, как павлин, смеялся. — Девочки, желаете, стихи замечательные?.. Мои… или не мои?.. Не помню… Главное, чтобы душа пела? Чирикала. Должна же хоть у кого-то в великой стране душа заливаться от счастья?

— Кажется, она у вас поет за всех? — засмеялась девочка Полина.

Дом, где проживал известный критик-дантист, был помпезен, величествен, с лепными фигурами на фасаде. Шпиль терялся в подсвеченных солнечным закатом облаках. Все происходящее казалось нам детской и наивной игрой. Развлечением. Блажью и вычурой. Во всяком случае, вид нашего друга был далек от вида раскаявшегося агнеца. И чувствовал поэт себя великолепно.

На огромном лифте, куда мог заползти Т-80У, мы поднялись в поднебесье. Нашли квартиру критика. Тот решительно не хотел нам открывать. Он царапался за бронированной дверью и вконец, озверев от нашего доброжелательного хамства, низверг на наши головы все проклятия, которые знал.

— С нами девушки, — посчитал нужным поставить его в известность Сашка.

— А я вызову милицию, — грозился критик.

— Были мы там, были, — утверждал поэт. — Там доказали, что я честный человек.

— Вы? Вы вредный… для нашего общества!

— Мы приехали не спорить, — заметил я.

— А зачем? — маялся дантист. — Вы мне нужны, да?

Я коротко изложил суть проблемы. Критик помолчал, потом начал канючить, что его сильно били по голове, что он не видит возможности простить такого изощренного издевательства, что пусть свершится высшая справедливость.

— Короче ты… плебей слова! — не выдержал Серов.

— А у вас не все дома! — в рифму ответил Исаков.

— Ты, зубодер?!.. Чего тебе надо?

— Это вам надо… Вы мне мешаете работать.