— Думаю это тебе поможет, дружок… с памятью, — оскалилась. — Как видишь, мы быстро исправляем свои ошибки.

— Где Ю? — спросил и не узнал своего голоса.

— Спокойно, Чеченец. Ничего страшного не происходит. Пока. Девочка в детском садике, ест перловку.

— Я тебя убью.

— Все это пустое, Алешенька, — отмахнулась, — эмоции. Научись себя сдерживать и тоже будешь есть перловку. С морковкой.

— Что надо?

— Тебе рисунок, а нам — дискетку, — закурила, смотрела сквозь дымовую вуаль. — По-моему, обмен выгоден для всех. Если неправа, поправь.

— Я с удовольствием поправлю ленточку венка на твоей могиле, сука, проговорил не без некоторой патетики. От растерянности. И сдерживался, как меня тому учили.

— Ну, это мы ещё посмотрит, кто у кого, что будет поправлять, захихикала.

Веселилась, и я её прекрасно понимал, приятно распластать на прозекторском столе чужую душу и препарировать её как тихое и холодное тело. Да, ей удалось то, что никогда бы не случилось у головорезов, костоломов и трупоукладчиков. Вместе взятых.

Она вновь запустила руку в мой «комод», пошарила там своими тонкими интеллигентными пальчиками вурдалака и нашла самую потайную вещичку. За обладание которой я…

Почувствовал смертельную усталость. Никогда не подозревал, что человек может так устать. Вот и все! Партия закончена. Пешке так и не удался ферзевый гамбит. Жаль. Невозможно играть на поле, где все клетки выкрашены в бледные цвета бесславия и национального позора.

— А какие у меня гарантии? — не сдавал партию.

— А в чем дело? — удивилась. — Ты нам не веришь? Вот, пожалуйста, рисунок, — придвинула лист ватмана ко мне. — Ты талантливый мальчик. Помнишь, ты нарисовал под стожком двух человечков?

— Мне бы и не помнить. И что?

— Талантливый человечек он во всем талантлив, — рассмеялась. Особливо, в койке.

— Ты много говоришь, — и взял в руки рисунок. — И не о том. Где гарантия, что вы получите дискетку, а я не пулю?

— Гарантий никаких, Чеченец. Сам знаешь, кто их только дает.

— Кто?

— Похоронное бюро «Светлый путь» — и рассмеялась своей, как ей казалось, удачной шутке. У неё был странный смех, так, по всей вероятности, глумятся гамадрилы в далеких амазонских лесах над незадачливым путешественником.

На заснеженные поля находили фиолетовые сумерки. Буржуазный «бьюик» уверенно тянул по скоростной трассе. За рулем находился Арсений, рядом с ним курила Вирджиния, а я был зажат на заднем сидении двумя костоломами, любителями анекдотов и антрекотов.

Я сперва подивился малочисленности нашей группы, да решил: мои противники уверены, что партия закончилась, можно снова смешать фигурки и бросить их в стол.

Когда согласился на обмен, Варвара Павловна тут же спросила: где дискетка? На что я ответил: мое единственное условие, передам её из рук в руки.

Здесь, в западне «Красной стрелы», у меня не было никаких шансов, там, в квартире, где я когда-то бегал по новым, свободным от мебели комнатам, ничтожный шанс имелся.

Перед отъездом в неизвестное аккуратно сложил лист ватмана и спрятал в нагрудной карман. Как талисман. Дай Бог, он убережет меня от всех напастей.

Милый сердцу городок Ветрово выплыл из сумерок, был похож на теплый, освещенный островок полярников, дрейфующих меж антарктических льдов.

Я поймал себя на мысли, что смотрю на знакомые улицы, на пряничный обливной ж/д вокзальчик, на закопченные стены депо, на ресторан «Эсspess» с праздными шлюхами у входа, на магазины и ларьки как бы в последний раз.

Твою мать, дернулся я, рано себя хоронить, Леха. И на этой положительной мысли получил тык в ребра — «боинги» решили привести меня в чувство. И правильно сделали, потому что я вспомнил:

— А если дома мама?

— Она на работе, Алешенька, — улыбнулась Верка, повернув ко мне чуть голову. — Не волнуйся, мальчик. Все будет хорошо.

— Лучше некуда, — с угрозой просипел Арсений, не забывший моего профилактического удара армейским башмаком.

Мог бы и простить меня, грешника. Подозреваю, что у него свои виды на мое будущее. Увы, нас, заблудших, прощает только Господь наш. Все остальные слишком злопамятны, немощи духом и мечтают за счет других процветать в бренной среде своих зоологических желаний.

Храни, Господи, наши души, молчу я.

Храни и спаси души тех, с кем дружил и с кем был на войне.

Храни их хрустальные души, Господи, а мою, искромсанную и грешную, прости, если сможешь.

И пока я, атеист от рождения, таким образом молился, буржуазный «бьюик» подплыл к подъезду дома, откуда я, помнится, шагнул в этот яростный и беспощадный мир.

В окнах тлели светильники и мелькали тени людей, которые были обречены на смерть, а многие из них уже были мертвы, но этого не знали и делали вид, что живут.