Ан нет, теперь понимаю, нет ничего случайного в нашей жизни, похожей на праздничный банкет, где мы все временщики, ожидающие с трепетным ужасом, когда слуги Господни загасят чадящие шандалы и воцарится вселенский мрак.

И снова отвлекаюсь от той минуты, когда услышал родной голос и когда, позабыв все на белом свете, помчался вперед со скоростью сто миль в час, точно юный пастушок Дафний к пастушке Хлое, привольно возлежащей под оливковым древнегреческим древом любви.

Встреча старых друзей была чрезвычайно бурной, разумеется, я имею ввиду себя, Антонио, Верку и примкнувшего к нам Ваньку.

Мы кружили вокруг елочки, сохранившейся до старого Нового года, обнимались, хохотали и несли какую-то невероятную чушь. Казалось, что прошлое ухнуло, как худое ведро в колодец; и теперь нам предоставлена свобода выбора: шагать в заштатный поселковый магазинчик за новой посудиной или провести водопровод, как это однажды случилось в древнем Риме силами трудолюбивых из-за кнута рабов.

После того, как фейерверк первых минут встречи прекратил искриться и трещать в наших восторженных душах, мы обратили внимание на Ваньку. Он сидел на полу, точно бомжик, и жадно пожирал бисквитный торт, перемазывая себя и все кругом отвратительными жирными кремовыми розами.

Правда жизни и возмущенный вопль Антонио вернул нас на грешную землю. Мать занялась сыном, а мы с Варварой Павловной сели за кухонный столик, как когда-то в забытой, счастливой жизни, и уставились друг на друга.

Вирджиния изменилась — у глаз появилась беглая сеточка морщин, во взгляде укрывались неведомые мне знания.

— Ну привет, Чеченец, — улыбнулась.

Я нервно передернул плечами: проклятье! Жить в маленьком городке, все равно, что ходить голым по базару в воскресный день.

— А вы, мадам, пролетом из Австралии? — Чеченец решил парировать укол уколом.

— Ближе, Алешенька.

— А как же кенгуру? Утконосы? Ленивцы всякие? И главное — муж?

— Мужа нет.

— Сбежал?

— Нет, умер, — вытащила сигарету, привычно закурила, покрывая лицо вуалью сиреневого дыма. — Острая сердечная недостаточность; так бывает, Леша.

— Прости.

— Это было давно — год назад.

— Год назад? — переспросил. — А у нас Сашка Серов… тоже почти как год назад… по весне…

— Я знаю.

Помолчали — в мир возвращались блеклые краски нищего бытия: закопченный потолок кухоньки, все тот же битый орел в своем вечном фарфоровом полете, паутина веревок, на которых сушилось детское белье, старый кот, лежащий с обреченностью коврика, поеденного молью, табуретка о трех ножках, мусор, торопливо заметенный в уголок…

— Вот так живут дорогие россияне, — сказал я.

— А ты сам как, Алеша?

— По разному.

— Ответ не мальчика, но мужа, — затушила сигарету в блюдце. — А я постарела, да?

— Ты — это ты, Вирджиния, — солгал.

— Я — это не я, Алеша, — потемнела лицом. — Надо поговорить, друг мой, о делах.

— О каких делах?

— О наших.

— Говори, — не понимал я.

— Не здесь.

— А где?

— Можно в койке, — то ли шутила, то ли нет, поднимаясь из-за столика. — Надеюсь, я ещё тебе интересна, как баба?

— Вопрос интересный, — без энтузиазма улыбнулся я.

А что мог ответить? Всего несколько дней назад рядом со мной находилась другая женщина по имени Алиса; у нас были веселые и банальные отношения, которые нас ни к чему не обязывали. И казалось, так будет продолжаться прекрасную бесконечность, ан нет — пулевая червоточина на виске обратила живое и прекрасное создание природы в мертвую холодную куклу.

События уже давно вышли из-под моего контроля. Я тешу себя надеждами, что мир обращается вокруг меня; на самом деле сижу в глубокой понятно где, как рыболов на льдине, которого уносит в открытое и бурное море, а он, увлеченный ловлей карасей, этого не замечает.

Возмущенный выговор Антонио и вопли Ваньки отвлекают меня от самого себя, как рыбака треск спасательного вертолета. В чем дело? Оказывается, нас не хотят отпускать. Мы с Вирджинией отбиваемся от кремового гостеприимства из последних сил, обещая приходить каждый день на обеды. Ванька же тянется ко мне и орет благим матом:

— Папа-а-а!

По этому поводу начинаются шуточки. Я нахлобучиваю шапку и выпадаю из квартиры. От греха подальше. Смех, шутки и детский вопль выталкивают меня пинком на улицу.

Мороз и солнце, день чудесный, как сказал поэт, и был прав; все-таки этот мир не самый плохой из всех остальных, которые можно только представить. Вот только людишки загадили его порядком, а так жить можно. И даже счастливо. Кто-то заметил, что человек никогда не бывает так несчастен, как ему кажется, или так счастлив, как ему хочется. Все относительно на этой тленной земле.