– Да? – пробормотал Юлий, пораженный проницательностью спутника.

– …Я должен был одеть по долгу службу и в силу целого ряда не зависящих от меня обстоятельств. Я не легкомысленный человек, государь. – Ананья приподнял шляпу. Для этого пришлось ему придержать лошадь – будучи человеком не легкомысленным, он оказался в то же время неважным наездником и не решился раскланяться на скаку.

Юлий тоже натянул узду. Дорога покинула лес, за неровным полем с тощими хлебами между обожженными остатками пней виднелись соломенные крыши.

– Едемте, мешкать не приходится, – тотчас попрекнул Юлия Ананья и показал на ответвление дороги – вдоль опушки. – Через четырнадцать верст этой дорогой мы достигнем охотничьего замка Екшень.

– Ага! – виновато сказал Юлий, выражая доброжелательной улыбкой готовность скакать в охотничий замок Екшень или любое другое место по выбору своего спутника.

Они тронули лошадей и пустились мягкой рысью по рыхлому, подернутому кое-где травой песку.

– Я оставил Екшень глубокой ночью и не могу знать, как обстоят дела на нынешний час, – сообщил Ананья со значением. – Вчера вечером великий государь Любомир Третий дал согласие удалить от двора княгиню Милицу, лишить ее всех прав и преимуществ, вытекающих из положения государевой супруги. Вы меня понимаете?

– Да, почти, – вежливо отвечал Юлий. – Только говорите чуть медленнее.

– Указ еще не подписан.

– Ага, – сказал Юлий, – если можно, повторите вот… насчет прав и преимуществ.

Ананья повторил, ни словом не уклонившись от прежде сказанного, и продолжал там, где вынужден был прерваться:

– Указ не был подписан вчера вечером. Вы меня понимаете?

– Ага, – сказал Юлий. – То есть отец не поставил подпись. Правильно?

– То есть, если указ и до сих пор не подписан, всех участников заговора скорее всего ждет смерть.

– А вы участник заговора? – живо полюбопытствовал Юлий.

– Да, – строго отвечал Ананья.

– А я?

– И вы тоже.

– Занятно, – задумчиво пробормотал Юлий.

Ананья бросил на него взгляд и некоторое время словно бы затруднялся продолжать. Потом он начал еще более ровным, положительным голосом, медленно и как бы даже ласково проговаривая слова:

– Великий государь колеблется. То есть он еще не принял окончательного решения.

– Я понимаю.

– Решается судьба страны – это не сильно сказано. И ваша судьба, государь, тоже решается. Окольничий Рукосил надеется, что вы сможете оказать на великого государя… вы сможете его уговорить.

– Не уверен. Думаю, что не смогу.

– Многое уже сделано. Многое сказано. Поверьте, государь, окольничий Рукосил – о! – великий человек. Но и Милица, нечего скрывать, это сила. Вам нужно употребить все ваше красноречие. Решается ваша судьба, государь.

– Что же я могу сделать в таком случае? – отозвался Юлий, не запнувшись на долгой и сложно построенной фразе.

– Теперь я вас не понимаю, государь.

– Что я могу сделать против судьбы?

– Я говорю слишком быстро? – спросил Ананья.

– Нет. Слишком легкомысленно.

Ананья вспыхнул – краска не залила его лицо – вспыхнул белым, и от этого впечатление было еще сильнее.

Приглядываясь к расстилавшимся вокруг перелескам в ожидании надолбов и частоколов, рвов, насыпей и башней, Юлий запоздало сообразил, что вот эта вот каменная ограда, заключающая в себя купы старых лип и вязов, есть единственное оборонительное сооружение замка. Название Екшень всплывало откуда-то из глубин детской памяти и потому, как это часто бывает с оставшимися от детства представлениями, Юлий воображал себе нечто более внушительное, чем эта загородная усадьба, поименованная замком по недоразумению или, вернее, из ложно понятого уважения к ее владельцам. Всего лишь усадьба, большой дом под тростниковой крышей, которая назначена была придавать этому внушительному каменному сооружению известное сходство с хижиной. Крутая кровля, немногим не достигавшая верхушек столетних деревьев, указывала на достаточные размеры хижины; это сельское убежище могло бы вместить в себя не только вельможных пастухов и пастушек, но и все их стада, буде таковые бы оказались.

Праздные размышления Юлия прервал не забывавший о деле Ананья. Он предложил спешиться; коней оставили на попечение проводника и тот увел их в рощу. Покинув дорогу, боковой тропинкой прошли к сельскому на вид мостку, и дальше тропинка привела к стене, где была обитая железными полосами основательная калитка.

– Извольте подождать, государь, – прошептал Ананья, доставая ключ. – И будьте готовы всякий час.

Однако Юлий не долго томился в сырых кустах, где Ананья его покинул. Сначала он взобрался на валежину, пытаясь заглянуть поверх стены, но многого не увидел и стал присматривать подходящее дерево. Возбужденные голоса возле ручья заставили его переменить намерение. Всякий разумный человек поступил бы так же.

И Юлий, ощущая себя человеком разумным и предусмотрительным, осторожным, двинулся, скрываясь между кустов, на шум. Люди эти, что гомонили так громко и самозабвенно, были мальчишки. Они играли в горячую руку, как установил Юлий после достаточно длительного и вдумчивого наблюдения. То есть поставили перед собой упитанного мальчишку в кухонном фартуке и били его по вывернутой за спину ладони. При этом они неистово галдели, скакали и кривлялись, ничего не замечая вокруг. Должно быть, они сбежали с кухни или с конюшни и потому торопились веселиться.