Среди кошмарных терзаний, захваченный огромными железными щипцами, Юлий зашевелился, сознавая себя одновременно во сне и наяву. Почудилась нежнейшая музыка: сладостные наигрыши гудков, сопровождаемые переборами лютни.

Играли прямо под окном, ватага человек пять. Струны лютни трогала беглыми пальцами давешняя барабанщица. Не желая выдавать себя, Юлий отстранился от стекла, но музыка кончилась томным вздохом и больше не повторялась. Внизу постучали.

В преизящном облике Зерзеня явилось Юлию неумолимое требование – наследник Громол напоминал. Но Юлий, совершая поступки, менялся, был он уже не тот, что вчера, что-то такое произошло минувшей ночью, отчего похолодело в груди. Слезы не выступили у него на глазах, когда он сообразил уничижительный смысл столь раннего и беззастенчивого приглашения. Несколько помешкав, он начал собираться. Сейчас более чем когда бы то ни было Юлий нуждался в Обрюте, можно было только опасаться, что они не позволят ему дождаться верного слуги. И раз так, Юлий решил не унижаться до просьб и ничем, никак вообще не выказывать строптивости.

Четверть часа спустя он отворил наружную дверь.

– Я готов, – произнес он прежде, чем подрастерявшийся Зерзень успел расшаркаться и рассыпать перед княжичем затейливую вязь придворных речений.

Впрочем, как Юлий и предчувствовал, они со своей стороны тоже были готовы, еще с вечера, со вчерашнего дня готовы. И они безумно сожалели, что не смогли доставить княжичу приятной неожиданности.

Подвели лошадь – ретиво косящего глазом жеребца, и Юлий с удивившей даже хорошо владеющего собой Зерзеня неловкостью, в три приема вскарабкался в седло: зашибленные ноги давали о себе знать.

К тайному облегчению Юлия девушка барабанщица оставалась в крепости. Натерпевшись позора в самом начале праздника, он находил чрезмерным еще и это – внимательные девичьи глаза под слегка сдвинутыми в каком-то напряженном сомнении бровями.

В путь пустились налегке, без женщин и без обоза – полтора десятка всадников, включая и слуг. Скоро Юлий почувствовал, что к седлу можно было бы притерпеться, если бы только Зерзень не пускался скакать наметом. Юлий тогда отставал, всадники волей-неволей придерживали лошадей, притворяясь, что и не собирались особенно-то разбегаться. При этом они считали своей обязанностью искупить неловкость непринужденной беседой. Вынужденный то и дело откликаться, Юлий думал главным образом о том, чтобы сносно держаться в седле и не морщиться. Отвечал он тупо и невпопад, что, впрочем, не избавляло от необходимости поддерживать разговор столько, сколько это заблагорассудится очередному собеседнику. Тут, кстати, и выяснилось между делом, что Юлий держит путь в дальнее поместье Шеболов Тростеничи.

Часа за два до захода солнца переправились на правый берег Белой, где на широком ветреном лугу, обрамленном кое-где густыми купами ракитника, белели заранее поставленные шатры, а в середине стана трепетал на шесте личный стяг наследника Громола.

Юлий отказался от увеселений и с заходом солнца лег спать. Хотя не спал, оставшись один, а долго, за полночь слушал за темно колыхающимся полотном шатра восклицания и смех… и непонятную беготню. И даже как будто бы звон мечей… очень напоминающий звон бутылок.

Зато Юлий хорошо выспался, а гимнастические юнцы встали поздно, помятые и бледные. Снова разгулялись они лишь к полудню, когда дорога оставила реку. Ровный набитый шлях вел по голым, убранным полям, где раздумчивые аисты ненадолго отрывались от своих неспешных занятий, чтобы проводить взглядом гомонливую, разнузданную ватагу всадников. В селениях вдоль дороги люди кричали, возбуждаясь:

– Да здравствует наследник Громол! Громолу честь!

Переход в тот день был небольшой, остановились у придорожной корчмы «Тихая пристань». Это был похожий на огромный шалаш дом, соломенная кровля опускалась едва ли не до земли, так что все окна и двери выходили на треугольный торец здания. Над входом торчал выдвинутый вдоль конька крыши шест, на котором свисал яркий, не выцветших красок стяг Громола. Хозяин божился, что понятия не имел об ожидающем его счастье, стяг же вывесил по собственному почину, побуждаемый верноподданническим наитием.

– Далеко отсюда до Толпеня? – оборвал затянувшиеся излияния княжич.

Хозяин, мгновенно изменившись, – он прищурился и быстро почесал пальцем плохо бритую щеку, сказал с известной осторожностью:

– Два дня пути, мой государь.

По видимости, Юлий не умел скрыть беспокойства, и хозяин не совсем понимал, в чем же истинный долг верноподданного: преуменьшить или преувеличить расстояние. И потому на всякий случай не стал таить правды.

А Юлий вздохнул, вновь повергнув корчмаря в сомнения.

Прошли еще сутки – от вечера до вечера – однако, они ничего не изменили в положении Юлия. Время и пространство держали его в путах.

– Два дня до Толпеня будет, – сдержанно поклонился хозяин «Белого медведя» – дородный и обстоятельный мужчина, сознававший, вероятно, несвоевременность и неумеренность своего избыточного роста. Шляпу он носил в руках, не надевая на голову, но и не расставаясь с этим предметом, – ни когда выслушивал распоряжения, ни когда распоряжения отдавал.

– Как это два дня? – с досадой переспросил Юлий. – Вчера мы были в «Тихой пристани». Там было два дня! А у тебя не «Тихая пристань», у тебя…

– «Белый медведь», мой государь, – подсказал корчмарь и, слегка поклонившись, замолк.

– Ну! – настаивал Юлий.

Корчмарь подумал: прижимая к животу красный ком шляпы, он запрокинул голову, обвел глазами белесое осеннее небо, подернутое рябью тощих облаков, потом опустил взор долу, уставил его в истоптанную копытами землю, где напрасно искала чего-то курица, и, наконец, с полной ответственностью за каждое свое слово объявил:

– Мы тут, в «Белом медведе», иначе смотрим на жизнь, мой государь.