– Здравствуйте, Миха! – молвила Золотинка, утирая слезы.

– Желаю здравствовать! – пискнул он. На пальчике маленького волшебника посверкивал маленький Асакон. – Очень хочется пить! Ужасно! По правде говоря, товарищи, я изнемогаю от голода и жажды. Водицы бы, а?

Неутешительный ответ не остановил Миху.

– Может быть, водочка? – продолжал он с надеждой. – Что-нибудь. Моряки носят с собой такие… мм… привлекательные склянки. Нет? Кусочек окорока? Я бы не отказался и от глотка пива. Пошарьте все же в карманах.

Левой рукой Мишенька придерживался за уходящий в дымоход шест, который образовался, как Золотинка догадывалась, из халатного пояса, в связи с чем Мишенька Лунь остался в распоясанном и расхристанном виде.

– Вот! – сказал между тем Поплева, протягивая волшебничку горсть зачерствевших хлебных крошек и полуобгрызенный хвост копченой селедки. – Только не надо бы. Пить захочется.

Предупреждение не возымело действия, Мишенька жадно накинулся на еду; запихиваясь крошками, он покинул очаг, даже не пригнув головы под его входным сводом. За спиной волшебничка со звучным шуршанием что-то ухнуло, то, внезапно потеряв жесткость, свалился в золу серебряный пояс халата.

– А черт! – досадливо обернулся Мишенька, но ничего не сделал, чтобы вернуть пояс на место, чихнул и, не прокашляв еще, объявил: – Друзья мои… кхе-кхе… товарищи! Кхе!… – Кашляя, Мишенька не переставал запихиваться крошками и говорить, почему и подвергал себя опасности подавиться. – Бедствия… кхе… достигли предела… перед нами пропасть. Я бы так сказал. Хочется пить. Это какая-то пытка. Товарищи, вас послало небо!

– Нас тоже не выпускают, мы под стражей, – молвила Золотинка.

– Нет, не то, неверно! – остановил ее Мишенька внушительным, несмотря на свой ограниченный росточек жестом. – Выхода нет у меня! Положиться не на кого. Все меня предали. Вокруг пустыня. Счастье еще, что они избавили меня от Кудайки. Но это опасно. Негодяй слишком много знает. Они обыскали дом и будут искать, пока не найдут. С Кудайкой я мог бы сговориться, но Ананья не отпускает его от себя ни на шаг. И не отпустит, если сохранил еще хоть каплю мозгов. Значит, вам придется взять на себя Асакон.

Оставив между зубов селедку, он тронул перстень с волшебным камнем. Поплева с Золотинкой быстро переглянулись.

– Нет, – покачала головой Золотинка, – зачем? Не надо! Мы не возьмем.

Мишенька освободил рот от селедки:

– Тогда мне остается только умереть, – со скорбью в тоненьком, уменьшившемся голосе объявил он.

– К чему такая спешка? – невпопад пробормотал Поплева.

– Это не шутка! Уверяю, не шутка! – Мишенька пугливо оглянулся на дверь, но продолжал, ни на мгновение не запнувшись, хотя и понизив голос против прежнего. – Мне с Рукосилом тягаться? Если я только из этой западни вырвусь… Великий Род! Да к черту на кулички! Только бы ноги унести. Спасение очевидное – улететь. Но вы же прекрасно знаете, не так-то просто скинуть потом перья и обратиться вновь в человека. Вы это проходили, товарищи, не мне вам объяснять, сколько бродит по лесам утративших человеческий облик, вконец одичавших волков! Орлы, стервятники, совы, сороки, галки, которые никогда не станут людьми, – предательство самая обыкновенная вещь. Всякий, кто обернется бессловесной тварью, должен быть готов к худшему. Если только у него нет таких надежных друзей, как вы, друзья мои! – закончил он с несколько наигранным воодушевлением, снова вставил селедку между зубов и воздел руки, протянув их врозь, – Золотинке и Поплеве, надежде своей и опоре.

Золотинка не без сомнения приняла маленькую грязную лапку, тоже сделал Поплева.

– Большего мне не нужно! – с чувством заявил Мишенька, как только высвободил ручки, чтобы вынуть изо рта мешавшую ему говорить сельдь. – Верю вам, как себе! И даже больше! Больше! Кому верить, на кого надеяться? Я обложен со всех сторон. Я насчитал сову, две сороки, по-видимому, кое-кто из бездомных собак – они ведут наблюдение. Всё перекрыто. За Ананьей тоже следят. Невозможно шевельнуться. Я погиб. Меня ждет голодная смерть на крыше, – он указал на ведущий вверх дымоход, – если я завтра же, сегодня вечером! не свалюсь на мостовую от слабости. А что, голодный обморок – обычное дело. Я четвертый день не ел! Это какая-то пытка! – Он всхлипнул. – Мужество мое подорвано, я изнемогаю, друзья мои, родные, любимые! Не предавайте! Я доверяю вам жизнь! – он опять всхлипнул. Но и Золотинка с Поплевой зашмыгали носами и потупились от невозможной чувствительности столь жалостливых речей.

Между тем волшебничек окинул смущенного донельзя рыбака беглым, но цепким взглядом.

– Иголка есть? – неожиданно спросил он.

Золотинка ощупала подкладку воротника:

– Есть.

– Я обернусь пуговкой, той самой, что так недостает уважаемому Поплеве, – он живо и с напором ткнул Поплеве в живот, где лохматилось на месте потерянной в море пуговицы какое-то охвостье. – Слушай сюда, братец! – Волшебничек привстал на цыпочки и потянулся к Поплеве, которому пришлось, в конце концов, присесть, чтобы подставить собеседнику ухо. Мишенька зашептал, оглядываясь на скромно отступившую Золотинку. – И все! – закончил он, повысив голос.

Потом он коснулся пальцем одной из уцелевших пуговиц – сверкнул Асакон и Мишенька исчез, разом разрешив все свои трудности с едой и питьем. На ковер мягко упали круглая роговая пуговица и маленький, до смешного крошечный Асакон.

Изрядно смущенные свалившейся на них ответственностью, Поплева и Золотинка стояли истуканами. Но что же им оставалось делать? Поздно было раздумывать.

– А он пояс забыл, – заметила Золотинка. В очаге змеился среди пепла брошенный в спешке шнур, которым волшебничек подпоясывался, если не использовал его в качестве шеста, кочерги, лестницы и еще черт знает чего! Там, в небытии, куда Мишенька бежал от голода, жажды и страха, лестницы, как видно, не требовались.

Но пора была действовать! Золотинка схватилась за иголку, чтобы пришить на место драгоценную пуговицу. Поплева пристроил крошечный Асакон у себя во рту, в расщелине между зубов. А бесхозный пояс затолкали поглубже в золу.

Только напрасно они торопились, время словно забыло об узниках. Время было занято, чем угодно, оно пробавлялось пустяками. Поигрывало ветром в дымоходе, дурными голосами кричало на темных улицах затаившегося к ночи города, время смилостивилось к часовому, томившемуся перед входом в особняк – часового сменил товарищ, но к Поплеве и Золотинке время не снисходило. Несколько раз успели они перепрятать Асакон, пока не вернули его снова в гнилой зуб, но и эти ухищрения не были засчитаны в пользу узников – время застыло в томительной неопределенности.