В лето, когда мне исполнилось четыре, появился Триот — сын царской сестры, высокий и светловолосый, прекрасный, как летнее солнце. Он остановился напоить коней и заговорил с моей матерью. Что-то в этом меня насторожило.

Через несколько дней он приехал снова. Помню, как разглядывала его, пока они говорили: Триот стоял по щиколотку в реке, рядом со склоненными головами коней. Мне снова почудилось что-то странное, ведь обычно мать не улыбается.

После того он приезжал чаще, и меня порой отправляли спать к Киле и ее матери.

В пятое мое лето родился брат, мягковолосый и светлый, с ясными глазами цвета серо-голубого моря. Я смотрела на свое отражение в реке — на волосы, черные, как у матери, и глаза, как ночные омуты — и раздумывала о чем-то незнакомом. Брат не такой, как я.

Триот подкидывал его высоко в воздух, чтобы заставить рассмеяться, и показывал его друзьям, когда те проезжали на колесницах по нашей дороге. Сам Триот лишь недавно стал взрослым, и у него еще не было сыновей, даже от рабынь. Он привозил матери подарки.

Однажды ночью я услышала их разговор. Триот обещал, что моего брата, лишь только он подрастет, возьмут в пилосский дворец, научат подавать винные кубки царским сыновьям и покажут, как владеть мечом. Сыну Триота пристало жить как сыну Триота.

Позже, когда он уехал, я потихоньку подползла к матери и некоторое время смотрела, как Арен, мой брат, сосет грудь. Потом я легла и пристроила голову на ее ровный гладкий живот.

— Что с тобой, моя Чайка? — спросила мать.

— Никакой отец не зовет меня дочерью, — сказала я.

Она, наверное, не ожидала. На миг ее дыхание сбилось.

— Ты дочь своего народа. Ты дочь Вилусы. Я родилась там, куда отбрасывает тень главная башня и где нижняя гавань выходит к дороге. Всю жизнь я провела вблизи моря. Твой дед занимался корабельным ремеслом в нижнем городе. Ты — дочь Вилусы. — Мать погладила меня по голове, одной рукой поддерживая Арена. — Ты родилась бы там, если бы не вмешались боги.

— Тогда, может, боги снова вмешаются и вернут нас обратно?

Мать грустно улыбнулась:

— Боюсь, боги на такое не способны.

И я вернулась к жизни реки. Я уже достаточно подросла и помогала женщинам обрабатывать лен в зеленых сумерках, полных речной прохлады. Я знала, что моя жизнь пройдет здесь. Мне не запомнился случай, который все изменил.

Вдоль реки шла дорога, где мы часто играли, — обычная проселочная дорога, укатанная колесницами и повозками. Помню колесницу, пламенно-гнедых коней, сверкание бронзы. Помню, что глядела как зачарованная. Помню крик матери — резкий и пронзительный, как у чайки. Мне повезло: за время дождей дорога раскисла. Правая нога чуть выше щиколотки хрустнула под колесом, но стопа уцелела — потом в жизни я видела многих, кому так отрезало ногу напрочь. Но тогда дорога была вязкой, земля подалась.

Ту зиму я провела на тюфяке в углу, где мать родила Арена. В памяти не осталось почти ничего — то ли из-за детской невосприимчивости, то ли из-за маковой настойки, которой меня поили старшие из рабынь, чтобы я не чувствовала боли. Смутно помню, как теребила повязку на ноге и как мне запретили это делать. И все.

Зато я помню праздник Сошествия, когда Владычица нисходит в нижний мир к своему возлюбленному. Наступает время засухи, на полях осыпается мак, река замедляет течение и становится мелкой.

Правая нога над щиколоткой сделалась вдвое тоньше левой, стопу развернуло пальцами внутрь и пяткой наружу. И все же я могла стоять. Всю долгую весну я заново училась ходить и к середине лета могла неуверенно передвигаться, на что-нибудь опираясь. Но было ясно, что ни бегать, ни танцевать я уже не смогу.

А главное — не смогу целыми днями работать на речной отмели.

Я не знала, почему мать оставила спящего Арена с матерью Килы и повела меня прочь от реки по длинной пыльной тропе, уда мы еще никогда не ходили. На мои вопросы она не отвечала, хотя часть пути, когда подъем стал слишком крут, несла меня на руках. Я была легкой ношей, несмотря на свои шесть лет.

У изгиба дороги мы присели отдохнуть и напиться воды. Я взглянула вокруг — мир внизу и вдали казался огромным. Река зеленой змейкой вилась по желтым и коричневым полям, гряды зубчатых скал за спиной поднимались к острым вершинам, темным и незнакомым, как облака.

— Смотри, Чайка. Видишь? — Мать указала на серебристо поблескивающее пятно в конце реки. — Так пыльно, что и не разглядеть… Там море!

Я посмотрела. Мир кончался, за ним разливалось серебристое сияние.