Устроившись на циновке, они пили легкий, чуть пьянящий эль, ели стрекоз и присоленных комаров, срывая их с длинной вязанки на стене. Борбон рассказывал о жизни в Мокро и южных землях, вспоминал самые любопытные слухи, а когда стемнело и друзья вышли на берег озерка, чтобы полюбоваться восходом луны, Шмак-Кин решился задать мучивший его вопрос. Почувствовав себя нужным столь важным лягушам, Кваакум сразу преобразился, на уголках его сухоньких губ появилась улыбка, и глаза прояснились так, что в них можно было увидеть первые вечерние звезды.

— Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла, — повторил он, медленно приседая на камень. — А ведь умерла она не сразу…

Шкрэк замер, приоткрыв рот. Ямбульский будто не замечал комара, зудящего рядом.

— Чахла, потом сохла, потом, только потом сдохла… — Кваакум, прислонившись щекой к трости, некоторое время слушал тишину.

— Может, от любви, все ж? — осторожно спросил маркиз.

— Нет, это исключено. Смерть от любви обычно более скоротечна. И обратите внимание на последовательность слов, вернее, этих трех емких как мировой пруд понятий «чахла», «сохла», «сдохла»… — отшельник вздохнул, глядя в направлении самой яркой звезды. — Чахла — силы покидали ее, медленно, незаметно, но изо дня в день. Когда сил не осталось совсем, она начала сохнуть — капля за каплей терять драгоценную влагу, пока не наступила смерть.

— Может, ей нужно было водички попить? — снова предположил Борбон.

— Исходя из начальных условий — бессмысленно, — Кваакум стрельнул языком в подлетевшего комара и промазал. — Картина, в общем-то, ясна, — продолжил он. — Цапля умерла от старости, одиночества. Да! Однажды она прилетела на далекий, забытый всеми пруд, думая найти там покой, скрытую глубоко на дне мудрость. Днями, ночами она стояла по колени в воде, глядя на свое отражение и слушая шелест прибрежного тростника. Однако довольно скоро все это ей надоело, чаще вспоминалось родное болото и множество гнезд в зеленых камышах, но улететь назад она уже не могла — на горе, возвышавшейся над прудом, поселился орел, зорко следящий за ней большим блестящим глазом. Так и стояла она долгие годы. Горячее солнце до боли жгло ее тело, холодные дожди поливали ее; одинокая, всеми забытая, она стояла, глядя в воду и видя лишь себя одну. Она состарилась. Силы покидали ее, а вокруг не было ничего, кроме одиночества. Длинные, некогда сильные ноги уже не держали ее; как осеннюю листву ветер срывал с крыльев перья, и они плыли куда-то, светлые, легкие и пустые, как мечты. Скоро ее голое тело сморщилось, высохло совсем — она упала и сдохла.

— Неужели так?! — распахнув плащ, Шкрэк встал. — Значит, от старости?

— Хоть и вредная птица, а жалко, — расчувствовавшись, произнес Ямбульский.

Кваакум молча кивнул.

Они прибыли в Мокро к вечеру следующего дня. Отшельник сразу снял комнатку в шумной таверне на площади Трех Дорог Кво, а Шкрэк и Борбон, перекусив наспех в «Черепашьих яйцах», направились во дворец. Это было самое удобное время — Маргиквек, дотошно следивший за соблюдением списков приема, находился где-то в храме, ворота же и покои дворца охраняли гвардейцы герцога Бербажа — давнего приятеля Ямбульского, и они довольно скоро получили разрешение на аудиенцию.

Миновав ракушечную анфиладу, друзья прошли в сад, тянувшийся по берегу пруда до пирамиды Дождевого камня. Здесь было славно, как всегда — по краю аллей, посыпанных розовым песком, поднимались высокие свечи плауна, пчелы звенели над цветами, от брызг фонтанов воздух был прохладным и влажным.

Валеска ожидала их на скамье, покрытой мхом, в окружении белых кувшинок и множества слуг. Ее тонкое тело казалось священным пламенем Кво, рожденным вдруг в неге прохладных мхов, таким же зеленым, блестящим и ярким. Плечи принцессы покрывала накидка из легчайшей кроуэльской ткани, украшенная синими, как ее глаза, камнями.

Упав на колено, Шкрэк опустил голову, едва ли не коснувшись подбородком земли, и стоял так, пока она не заговорила сама.

— Отвечайте, Шмак-Кин. Что вы, будто коряга мертвая?

— Валеска… — он мельком взглянул на нее и повернулся к Борбону — тот закрыл один глаз, улыбнулся.

— Валеска, я люблю вас…

— Да, виконт. Иначе бы вы не были здесь. Но этого мало. Вы поняли, наконец, от чего сдохла цапля?

— Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла… — он встал, приложив лапку ко лбу и стараясь точнее вспомнить слова старого отшельника. Голова кружилась, а где-то рядом то исчезала, то вспышкой безумного влекущего пламени Кво появлялась сама Валеска, — Сдохла не сразу… Она долго мучилась от одиночества. Страдала, чахла от любви… и умерла от старости.

— Виконт! Да вы шут просто! С мягким мозгом жабы! Ке-ке-ке! — с хохотом она откинулась на подушку и затрясла лапками. — Больная цапля была! Боль-на-я!

— Я так и знал! Сразу же так подумал! — вскричал Борбон.

— Но принцесса… — Шкрэк вытянулся, с отчаяньем глядя на нее, на хохочущую толпу.

Вдруг послышался свист, словно скользнуло быстрое крыло селезня. Следом — громкий шлепок, и все увидели огромную стрелу с птичьим пером на конце, вонзившуюся в берег пруда.

— Вот моя судьба! — принцесса вскочила, окинула друзей и слуг насмешливым взглядом и странной, птичьей походкой направилась к водной границе сада.

Свита ее, гвардейцы у беседки, высокородные гости — все стояли, не в силах сказать ни слова. Только Шкрэк Шмак-Кин бросился за ней длинными прыжками. Предчувствие чего-то ужасного, похожего гибель их славного лягушачьего пришло неожиданно, будто удар клюва в дрожащее сердце.

— Принцесса! Милая Валеска! Не ходите туда! — умолял он — был готов даже грубо схватить ее и бежать, бежать дальше в дикие пруды, темные забытые болота. Но тут же неведомая сила сошла, будто с неба гора, вдавила его в землю рядом с распроклятой стрелой, и он уже не мог видеть, как нечто встало тенью над их миром, подхватило Валеску и унесло куда-то навсегда.