Матвей приложил к глазам бинокль, но тут же опустил его. Враг хорошо был виден и простым глазом.

– Офицерье, унтера и эти инструктора из чужеземцев – вся сволочь, – сказал он спокойно, не повышая голоса.

Старостенко, нервно ощупав свои карманы, набитые патронами, сплюнул.

– Продали русскую землю, правители… Кому продали?! – желчно проговорил он, переминаясь с ноги на ногу.

Матвей и Антон весело переглянулись: начинается! По словам самого капитана, он стал красным партизаном из ненависти к иностранцам, которые начали вмешиваться во внутренние дела России. «Русский с русским всегда договориться сумеет», – часто говорил Старостенко.

Командующий и комиссар про себя посмеивались над наивностью рассуждений своего начальника штаба, до конца не понимавшего законов классовой борьбы. Однако честность Старостенко не вызывала у них никаких сомнений.

– Они думают, Матвей Захарыч, – заговорил Старостенко, кивая головой в сторону белогвардейских цепей, – взять нас на испуг. Прикажите ползти на сближение. Посмотрим, у кого нервы крепче.

– А выдержим рукопашную? – спросил Матвей, про себя нисколько не сомневаясь в этом.

– Полагаю, что это лучший способ довершить их разгром, – протирая перчаткой очки, сказал Старостенко.

Антон ударил кулаком об кулак и крякнул.

Матвей усмехнулся:

– Что, руки чешутся?

Он пригнулся и зашагал влево, к цепи партизан, изгибавшейся по опушке леса.

Выйдя на опушку, он наклонился к одному из бойцов и приказал передать по цепи:

– Идем на сближение с белыми, будем биться врукопашную. Держаться дружно: все за одного, один за всех. Штаб в полном составе будет с вами. Не робеть, ребята! Неужто мужицкий кулак не одолеет офицерского?!

И приказ полетел как птица-невидимка, от бойца к бойцу, до самого края партизанской цепи.

Матвей вернулся на прежнее место. Комиссар и начальник штаба лежали на снегу рядом. Старостенко, молчавший с самого начала боя, разговорился:

– Подумай только, Антон Иваныч, и после всего этого они имеют наглость называть себя демократами, проповедовать равенство, свободу, независимость для всех народов. Лицемеры! Их нужно истреблять здесь, у нас, как самых отъявленных и злостных врагов. Только это даст им понять, что русский народ не нуждается в их опеке. Он сам сумеет решить свою судьбу…

– Будем продвигаться, Илья Александрович? – спросил Матвей, опускаясь рядом на снег.

Старостенко повернулся к нему, ответил:

– Попробуем. – И пополз, разрывая плечом мягкий снег.

Матвей и Антон заспешили и выровнялись с начальником штаба. В цепи, правее и левее от командования армии, это тотчас же заметили, и люди сразу пришли в движение.

Расстояние, которое разделяло белых и партизан, сжималось с двух сторон. Изредка Матвей приподнимал голову, поглядывая вперед. Вначале белые угадывались только по очертаниям и цвету своих зеленых шинелей, потом стали видны их лица, а некоторое время спустя Матвей улавливал уже блеск их глаз, злобный и яростный.

Тишина, наступившая так неожиданно, стала сейчас гнетущей, как тяжелая ноша, от которой человек чувствует скованность всего тела и дышит, ловя воздух раскрытым ртом.

Цепи сближались, и Матвею чудилось, что он слышит уже, как посапывают унтера и офицеры. На самом деле это дышал грузный Старостенко, продолжая ползти слева от Матвея. Впрочем, и до белых оставались считанные шаги.

Матвей поднял голову: цепь белых в двух-трех местах изломалась. Кое-кто из офицеров скрылся за спины других. «Трусят!» – торжествующе пронеслось в уме Матвея, и словно молния мелькнула мысль: «Пора!» Он вскочил, далеко вперед бросил гранату и закричал во всю мочь:

– Ур-р-а!

Горячая струя пуль провизжала у самого уха. Почти бессознательно он отметил про себя: «Пронесло!»

Бросив беглый взгляд направо, налево, он увидел, что партизаны поднялись и стеной движутся на белых.

С этой минуты Матвей впал в безотчетное состояние и весь обратился в один стремительный порыв. Лес, мужики, офицеры закружились перед глазами…

Матвей остановился только возле изгородей. Цепь белых была смята и уничтожена. Остатки ее, разбежавшиеся по огородам, дорубили подоспевшие к концу схватки конники.

Когда Матвей пришел в себя, он увидел в проулке верхом на лошадях Максима, Андрея Зотова, деда Фишку и Тимофея Залетного. Максим ехал рядом с Андреем и улыбался. После всего, что пережил Матвей, эта улыбка сына, ясная и чистая, была как бы весточкой из иного, солнечного мира, идущего навстречу обессилевшим в схватке людям. «Сынок!» – хотел крикнуть Матвей, с нежностью и радостью наблюдая за Максимом («жив сын, жив!»), но во всем теле была такая слабость, что из груди вырвался только шепот. Увидев отца с окровавленным лицом, в разодранном полушубке, с пораненными руками, Максим сам подъехал к нему и с тревогой спросил: