Шрифт:
И ещё:
…Пора допить остатки смеха, Допить измены, страсть и труд! — ХанА, дружок мой. Я приехал. Пускай войдут и заберут…Глеб вспомнил, как не раз в последние недели его, и не только его, пугал внезапно остановившийся взгляд Марка и как тот странно встряхивал потом головой, снова включаясь в беседу. Об его страхах Глеб ни разу от него не слышал, но вот в этом стихотворении, например…
И в другом (под названием «На ринге») тоже:
…Мне от беды не отвертеться, Меня везде достанет плеть, А всё ж не будет полотенце У ног, постыдное, белеть! Я жду: сейчас меня накажут За дерзость и за простоту. Ну, что же — бей! Пускай нокаут Под схваткой подведёт черту…Следователь поднялся, обогнул стол, приблизился к Глебу, встал сбоку.
— Что? Интересно? Зачитались? — Он ткнул пальцем в подчёркнутые строки. — А вот это? — И начал читать вслух, с трудом, как человек, не привыкший к стихам, делая неправильные паузы и ставя ошибочные ударения:
…Эх, недостреляли, недобили! Вот и злись теперь и суетись, Лезь в метро, гоняй автомобили, У подъезда заполночь крутись. Эх, недодержали, недожали, Сдуру недовыдавили яд! Дожили: заветные скрижали Отщепенцы всякие чернят. Чуть прижмёшь — кричат: — Суди открытым! Песенки горланят белым днём, Письма пишут… Что ни говори там, А при Нём…Глебу было и жутковато, и интересно: хотелось, чтобы скорее закончилось, и не хотелось этого — как в детстве, когда читал про что-нибудь страшное. Впервые в жизни видел он отпечатанные типографским способом такие откровенные стихи близкого друга, впервые обсуждал их в таком месте. (Если это можно назвать обсуждением.)
— …Ну, это вам что? — продолжал выкрикивать следователь над его ухом. — Слова нашего человека? Или отъявленного врага? Вы бы сказали так? А? Вот вы? — Вопрос был явно не риторическим, следователь ещё раз повторил его с нажимом и, отойдя от стола, пристально посмотрел на Глеба.
— Нет, — почти механически ответил Глеб и тут же попытался оправдаться перед собой, пояснив себе, что, конечно, не сказал бы такое этому человеку и таким, как он, потому что и небезопасно, и абсолютно бесполезно…
Он уже читал на другом листке стихотворение, которое тоже никогда не слышал от Марка:
…Да будет ведомо всем, Кто Я Есть: Рост — 177, Вес — 66; Руки мои тонки, Мышцы мои слабы, И презирают станки Кривую моей судьбы; Отроду — 40 лет, Прожитых напролёт, Время настало — бред Одолеваю вброд… И опять вмешался чужой голос: — А это? Глядите, глядите! Против Меня — войска, Против Меня — штыки… Да кому он нужен, подумаешь? Много понимает о себе!— Он на войне был, — попытался заступиться за друга Глеб, понимая всю нелепость заступничества. — У него серьёзное ранение.
— Я тоже был, — сказал следователь. — Но это не про войну. Не крутите мне шарики.
Глеб тем временем читал дальше:
Против Меня — тоска (Руки мои тонки); Против Меня — в зенит Брошен радиоклич, Серого зданья гранит Входит со мною в клинч… Можно меня согнуть (Отроду — 40 лет), Можно обрушить муть Митингов и газет… Можно затмить мне свет, Остановить разбег!.. Можно и можно… Нет! Я ведь — не человек… Я — твой окоп, Добро, Я — смотровая щель… Пушки твоей ядро… Камень в твоей праще…— …Что он о себе мнит? — снова услышал Глеб. — Разве может так рассуждать советский человек?
— Нет, — сказал Глеб, на этот раз вполне осознанно.
Сейчас он думал о другом: почему Марк не показывал ему большинство из этих стихов? Было немного обидно: не доверял, что ли, или самому не очень нравились? Но стихи превосходные. И какие-то — как бы точнее сказать? — совсем взрослые, зрелые. Что почти синоним к слову «мудрые». А эти полуграмотные гады чёркают их, проверяют на свет, на цвет, на патриотичность в своём понимании… Вот опять пристаёт:
— Вы бы так написали?
— Нет, — повторил Глеб совершенно искренне и опять перевернул страницу.
— Что, понравилось? — догадался следователь.
— Мне?
— Вам.
— Что-то нравится, что-то не очень.
— Вам нравится, — отчётливо проговорил следователь, — когда человек клевещет на страну, в которой родился, которая его поит и кормит, которую он сам защищал от врагов? Нравится, когда ругает её в хвост и в гриву перед нашим идейным противником?
— Нет, но если…