Хаеле говорит, что за его душу взялись как следует и есть опасение, что он вылетит из милиции. Оказывается, Хаеле дяди Юды вот уже несколько дней, как затаила еще одно свое огорчение.

— Бера, — говорит она, — перестал приносить мне пару ведер воды на коромысле.

Зелменовы увидели, что переживания Хаеле выше всяких человеческих сил, и положили ей компресс на голову. Тетя Малкеле принесла даже варенье:

— Дайте ей немного варенья, ведь ей плохо.

Но кто виноват, когда человек носит все в себе?

Во дворе ее никогда не видно, а если она открывает чью-нибудь дверь, то только и слышишь:

— Тетя, нет ли у вас моей кошки?

Вечером Хаеле побежала в город, к своим подругам. Она вернулась из завирухи мокрая, еле живая и принесла странное известие: оказывается, на днях самый большой начальник в милиции Поршнев позвал Беру в свой кабинет, продержал его там несколько часов, и оттуда ее Бера вышел чернее ночи.

— Но почему он ничего не рассказывает, этот буйвол?

— Куда это годится? Во дворе все волнуются из-за него, а ему хоть бы что.

Это спрашивает дядя Ича.

— Вот что значит грубый характер!

«Буйвол» сделал одолжение и заговорил, и то лишь тогда, когда родственник тети Малкеле, этот мостильщик, вставил за ужином словцо.

— Мне помнится, этот самый Поршнев убивал евреев в Екатеринославе, — заметил гость.

Выходит, значит, что Поршнев просто-напросто убийца…

Это было сказано за едой мимоходом, в качестве предположения. Но сорванцы сразу насели на него.

Бера тогда сердито спросил у матери:

— Кто эта подлая тварь?

И Тонька спросила:

— Почему он здесь прижился?

И Фалк спросил:

— Что это за сундук под кроватью?

Гость сразу понял, о чем идет речь, и с поспешностью стал отказываться от своих слов; он сидел, подперев рукой голову, и печально жевал.

В реб-зелменовском дворе большие волнения. Метель объяла его снаружи, а несчастья — изнутри: дядя Юда умирает, Соня падает в обморок и не стало надгробного камня на могиле реб Зелмеле. А тут сидит спокойно человек за буханкой хлеба, чужой человек, и черт его знает, что ему надо от Зелменовых.

Бера вбежал разъяренный. Он сразу же увидел сидящего за столом родственника. Одной рукой тот прижимал к груди буханку хлеба, а другой занес над нею нож.

— Не понимаю, — ныл он, — а совхозы уже ничего дают?

— Кто в этом доме брешет на Поршнева? — так спросил Бера еще с порога.

Родственник положил хлеб и нож, отряхнул седую бороденку и ответил:

— Не я!

И думал, что пронесло. Но Бера от него не отставал. Весь вечер все сидели у дяди Ичи в доме, и гость излагал историю своей жизни. Оказывается, все было в порядке. Он обыкновенный мостильщик, трудовой элемент, с некоторой обидой на буржуев.

— Что касается меня, — сказал мостильщик, — дело обстоит так: с тех пор как себя помню, я безбожник, в молодые годы даже лез к бабам, в Бога не верил ни на грош, молиться — и не думал. Пил водку, но бедняку завсегда помогал, часто из последних сил.

Теперь стало ясно. Это всего-навсего еврей-мостильщик. Он отламывает кусок хлеба от целой буханки и, засовывая его в рот, все что-то не перестает расспрашивать о коллективизации.

— Я не понимаю, — спрашивает он, — ведь они сейчас сеют гораздо больше?..

При этом он думает, что никто не видит, как он всех объедает.

Однажды он, позабыв, что сидит не у себя за столом, принялся уплетать, как внук достойного обжоры. От этого у дяди Ичи так защемило сердце, что он выбежал во двор и стал ломать руки:

— Караул! Он мне отъест голову…

Поднялся шум. К дяде подбежали люди, стали допытываться. Но дядя Ича был достаточно деликатен и не говорил, кого именно он имеет в виду. Мостильщик со своей стороны тоже не догадывался, он как раз был занят чем-то более важным. Жуя, он спрашивал:

— Я не понимаю: а разве колхозы ничего не дают?

Больше всех страдала тетя Малкеле. В минуту сильного расстройства она сказала кому-то под большим секретом, что ее родственник вовсе не мостильщик, а мясник, он в старое время даже поставлял быков с Украины в Смоленск, в тамошние казармы. Тогда он никого не признавал, а теперь, когда он остался гол как сокол, вдруг вспомнил о родне.

В реб-зелменовском дворе большие волнения. Метель объяла его снаружи, а несчастья изнутри. Днем тетя Гита вернулась от больной дочери сердитая и принялась молча расхаживать по дому, то и дело сплевывая. И тут все догадались, что она, наверное, присутствовала при финале Сониного обморока.