Тонька спрашивает:

— К чему это все? Вы же можете говорить просто?

Но оказывается, что говорить просто эта женщина не умеет. Это переписчица прописей Эстер. Она обучила целое поколение женщин цветисто выражаться в письмах и благовоспитанно вести себя. Так что выражаться высокопарно — это у нее в крови, это ее хлеб.

Теперь она безработная, теперь она выражается высокопарно лишь из любви к своей благородной, но уже погибшей профессии.

— По-другому изъясняться, — говорит она, — я не умею даже с пожилыми женщинами.

Да, вышло нехорошо. Вроде бы знания противопоставлены знаниям, а вот, к общему удивлению, из этого ничего не получилось.

Тонька — неотесанная девка.

Раз так, раз она такая штучка, то с ней надо говорить иначе.

— Мы хотим знать, — говорит жена синагогального служки, — кто отец этого ребенка?

— Вот как?

Девица, кажется, не на шутку вскипела. Это было видно. Женщины стали переглядываться — набожно и немного испуганно.

— А что ты думаешь? — говорит умная Неха. — Надо успокоить старую мать…

Тонька смотрит на нее и молчит.

— Ну что ты, зачем падать духом? — уже с сочувствием спрашивает тетя Неха.

Тогда Тонька отвечает:

— Отец этого ребенка — хороший большевик. Он расстрелял много спекулянтов…

— Послушай, дочка, что с тобой? — удивляется тетя Неха. — Ты думаешь, если случается несчастье, так уж надо на себя руки наложить? Вот у нас дочь попа тоже родила байстрюка, так взяли, обкрутили ее — и готово. Правда, в нынешнее время с этим немного труднее, но там видно будет — что-нибудь придумаем. Может быть, еще и сыщется тихий парень. Свет не клином сошелся. Но скажи на милость, зачем тебе поднимать шум: отец, мол, большевик, стрелял людей?.. Зачем падать духом? Постой. А кто отец? Русский?

Тонька кивает головой:

— Да.

— Русский — подумаешь, дело какое, — и слушать не хочет тетя Неха. — Глупое ты дитя! Поскольку никто этого не знает, скажи лучше, что он еврей, порядочный человек, — как ты этого не понимаешь? Ты же срамишь свою мать!

Тонька смеется. Она вдруг поднимается с места и обеими руками пожимает руку тети Нехи.

— Вы, вероятно, очень набожная, очень честная женщина, — говорит она.

Тетя Неха растрогана.

— Видите? — обращается она к бабам. — Она вовсе не такая распутная, как говорят… Постой, а как зовут твою дочь?

— Юляна.

— Юляна? Вот тебе раз! Это мне уже не нравится. Глупое ты дитя! Поскольку никто не знает, скажи лучше, что твою дочку зовут Сореле, или Лэинке, или Голделе — как там хочешь. И скажи, что ты отметила день ее рождения, как подобает: мол, было много гостей и на столе было всего вдоволь. Зачем нужно, чтобы тебя оговаривали, будто ты жалеешь чего-нибудь для ребенка? Такие вещи никто не должен знать.

— Боже упаси! — говорит Эстер и прикладывает к губам свои тонкие пальцы переписчицы.

Потом они стали нашептывать ей о женских делах. Речь шла о трех ритуалах, обязательных для женщин: об отделении части теста, о зажигании свечей и еще о чем-то таком, от чего Тонька вдруг покраснела. Женщины вокруг нее говорили все разом — они были, видимо, весьма компетентны в этом деле. Но Тонька вдруг поднялась и сказала:

— Знаете что, женщины, — оставьте-ка меня в покое!

Но именно тогда, в эту самую минуту, в дом проник мужчина. Это был он, Цалка дяди Юды. Он забрел сюда сонный, с галстучком, сбившимся набок, с перегоревшими мыслями на пепельно-сером лице.

Женщины онемели. Но тетю Неху осенила вдруг новая идея.

— Слушай, доченька, — принялась она шептать Тоньке на ухо, — а не подумать ли тебе о нем?

О парне дяди Юды? Порядочный молодой человек, малость переучился, но это, в конце концов, не важно. Что ты скажешь, а?

И не успела Тонька оглянуться, как Неха собрала своих баб и погнала их вон из комнаты:

— Пошли, бабы, дайте молодым людям вместе посидеть…

Старые стенные часы дяди Зиши пробили половину двенадцатого. Тетя Гита и так уже спала, сидя на стуле, теперь она легла в кровать.

Тетя Неха моргнула женщинам, и они не разошлись, хотя было уже достаточно поздно. Они уселись в темном углу, за стеклянной дверью, на холодные мешки картофеля, и с интересом принялись ждать дальнейших событий.

В синих, застывших окнах виднелось заснеженное плечо реб-зелменовского двора.