Ясно, что дядя Юда начал, как начинают все философы, с мысли о Божьем промысле. Как-то вечером, разглагольствуя на крыльце дяди Зиши, он показал небу кукиш, восстановив против себя весь двор. К тому же он всегда цапался с Зелменовыми, вступал с ними в пререкания, не хотел даже принять советского электричества. Дошло до того, что однажды в зимнюю ночь он ушел со двора, просто-напросто исчез.

Таким образом последняя капля возвышенного разума улетучилась с реб-зелменовского двора.

Это было задолго до коллективизации. Дядя Юда после продолжительных скитаний пристроился в каком-то небольшом колхозе сторожем и чем-то еще, чему нет названия. Это что-то среднее между колхозником и этаким местечковым раввином.

За него хлопотали главным образом реб Янкев Боез, маломощный хозяйчик с Немиги, и его родственники, которых он выписал в колхоз.

Дядя Юда почему-то понравился им с первого взгляда.

— Благородный еврей, — говорили они. — Дайте ему тоже подойти к корыту!

А трем комсомольцам они кричали:

— Что вы хотите? Рабочий человек, все свои годы проработал топором!

Неизвестно, каким образом, но дядя Юда сразу почуял, что начинается новая миссия в его жизни.

Однажды, когда он сторожил коровник, он попытался, глядя на звезды, прикинуть, как это получится, если посмотреть на Божий промысел по-иному, и, к великому своему удивлению, увидел, что у него это получается. Он тут же решил заняться новой деятельностью.

Целыми ночами дядя Юда ходит вокруг коровника, а при первом проблеске дня он садится на бревно у околицы, потягивает трубку, пускает клубы дыма и останавливает колхозников, идущих в поле.

— Хаим, — говорит он, — я вижу, ты сегодня опять помолился кое-как!

Хонча, обожди минуту. До каких пор ты будешь работать по субботам?

Калмен, твой сынок в комсомоле и делает евреям всякие пакости.

Вот это и есть колхозный раввин.

Где-то в колхозе на Свислочи выплыло нечто вроде кентавра — полустоляр-полураввин.

Дядя Юда делал теперь все, что придает человеку солидность. Он расхаживал со сложенными на животе руками, подолгу сидел в уборной, а однажды случилось даже так, что, ухаживая в хлеву за коровами, он вдруг вообразил себя Кельмским проповедником.

Тогда он остановился и сказал сам себе с большим почтением:

— Ребе, присядьте на минутку!

Но дядя Юда был ко всему этому слабым грамотеем. Знаний, почерпнутых из тощих религиозных книжек, переведенных с древнееврейского на еврейский язык, ему явно не хватало для того, чтобы сойти за раввина. Однажды, например, в Судный день, во время богослужения, пожилые колхозники, слушая его пение у амвона, стали отплевываться. Это было для него ужасным ударом. Дядя смутился, умолк и, сгорбленный, так и остался стоять спиной к народу.

Но тут поднялся с места маломощный реб Янкев Боез и, побледнев, закричал хриплым голосом:

— Ослы, а кого бы вы тут хотели? Самого брестского раввина?

Тогда набожные евреи успокоились. Но все же не верилось, что этому старому столяру под силу спасти религию.

Дяде Юде так и не удалось довести богослужение до конца, как полагается. Между тем возле дома реб Боеза собрались обросшие колхозники, простой народ, который не умеет, да и не хочет молиться даже в Судный день. Простой народ бунтовал:

— Где это слыхано, чтобы в колхозе молились!

И в то время как дядя Юда, молясь нараспев, услаждал лишь самого себя, вдруг возьми да появись в окне чья-то голова, как будто на подоконник поставили вазон. Голова спросила:

— Реб Янкев Боез, вы, наверно, думаете одной з… построить Божий храм?

— Боговы нахлебнички, черт бы вас побрал!

Тут уж у дяди Юды совсем опустились руки.

Сразу пропал восторженный пыл. Но дядя Юда был человеком с гонором. Со злости он принялся заглатывать слова, молитва у него пошла без напева, и в конце концов он совсем покинул амвон (в колхозе еще не знали, что дядя Юда сумасброд). Таким образом, положение осложнилось.

Колхозники несолоно хлебавши, в разлетающихся белых талесах, как старые аисты, бежали домой. Они в бешенстве отплевывались.

— Нет, братцы, простому столяру это не под силу!

Все же дядя Юда, блуждая в потемках, обрел новую профессию.

Со временем у него даже появилась возможность подняться чуть ли не до настоящего раввина, а может быть, и еще выше, до своего рода Аристотеля, самого мудрого из всех людей, если бы не несчастье, которое порой поджидает человека, растаптывает его, оставив разве одни сапоги для воспоминаний.