Шрифт:
— Ну что?
— Сказала.
— И что же они ответили?
— Они смеялись, — проговорила она грустно.
Дядя Фоля вздохнул, тихо и озабоченно вошел обратно в дом и стал чернее ночи.
Хлебая из большой миски, он думал о том, что с Зелменовыми лучше не иметь никаких дел, а главное — надо раз и навсегда запомнить, что эти молокососы еще хуже старого поколения.
Он ненавидел Зелменовых в корне.
Электричество
Бера появился во дворе. С неба пролилось немного теплого, незимнего света, брызнуло по двойным оконцам неожиданной весной. Бера шел медленными шагами по чернеющей дорожке, что тянулась по двору, а за ним — какой-то рабочий. Они осматривали крыши, ощупывали стены и все водили пальцами по небу.
А раз так, в реб-зелменовском дворе опять забеспокоились:
— Новая напасть!
— Интересно знать: что еще задумал этот фрукт?
Тетя Малкеле решила, что уместно именно теперь выложить на стол тетради и книги.
И верно, Бера пошел потом по домам, осмотрел потолки, стены и ушел.
При этом он не счел нужным вымолвить хотя бы слово.
Вечером распространился слух, что Бера собирается электрифицировать двор: он заберет керосиновые лампы и вместо них даст электричество.
Сначала не знали, как отнестись к этому и насколько велико зло, некоторые думали, что это двору даже в пользу. Зелменовы накидывали на себя что попало и бежали к дяде Зише послушать, что он скажет, но там оказалось, что напасть велика по двум причинам:
1) неизвестно, как с этим обращаться, 2) вообще электричество не для простого человека.
— Электричество я люблю у других, — сказал дядя Юда.
— Помяните мое слово: он нас еще в гроб загонит, — говорил дядя Зиша в бороду, шагая по комнате.
Лишь один дядя Ича хлопал глазами и удивлялся:
— Я не понимаю, в конце концов, что здесь такого? В синагоге ведь тоже есть электричество?
Тогда дядя Зиша остановился как вкопанный.
— Что вы скажете на этого нового мудреца? — повернулся он к женщинам. — Ну а если в синагоге есть амвон, так здесь тоже должен быть амвон?
Плохо отразилось это дело на бабушке. Сначала она поняла так, что Бера собирается рыть колодец во дворе, поэтому она молчала и вспоминала с болью о реб Зелмеле, который всегда мечтал о собственном колодце. Но ему, видать, не было суждено: он всю жизнь пил чужую воду, да так и умер с несбывшейся мечтой.
Потом, все же догадавшись, о чем идет речь, она побледнела и проговорила слабым голосом, но на редкость самостоятельно.
— Знайте, — сказала она, — покуда я жива, я не дам портить стен!
Вечером старые Зелменовы стояли в темноте двора — и поджидали Беру. Небо в ту ночь было составлено из одних мелких звездочек. Зелменовы стояли, укутавшись в платки, уткнувшись в воротники, и сопели. Совсем поздно, около полуночи, появился Бера. К нему подступили со всех сторон с претензиями:
— Послушай, что ты насел на нас, разбойник?
— Дай уж нам дожить наши годы при лампах!
— Пойми — не нужно нам твоего электричества!
— Хватит мучить бедного кустаря!
Бера набычившись стоял среди них и молчал. В небе была луна. Она прохладным светом освещала щеку Беры и унылые плечи Зелменовых.
Утром к дяде Иче постучал рабочий и попросил лестницу. Наверное, уже началось. Посреди двора был разбросан инструмент и мотки проволоки. Рабочие обращались с зелменовским двором безо всякой жалости.
Сами Зелменовы двигались тихо и грустно, как будто во дворе лежал опасно больной.
Смотрели жалостливыми глазами.
Дядя Зиша уселся за свой рабочий столик и не соизволил выйти. Он думал, что делает это кому-то в пику. Зато дядя Ича вертелся повсюду, где надо и где не надо, так что рабочим приходилось то и дело покрикивать на него с лестницы.
Возле реб-зелменовского двора собирались старые евреи, всесторонне обсуждали это дело, судили-рядили об электричестве, и в том, что ни с того ни с сего оцепляют проволокой двор, они усматривали элемент притеснения. Целый день люди собирались в кружки.
Вечером еврей с чем-то котиковым на голове, напоминающим шапку, излагал в одном из таких кружков суть электричества, но так глубокомысленно, что ни один человек не понял. У него, по всей видимости, не было педагогического таланта.
Вдруг откуда-то вырос дядя Юда, и так как он был прирожденным философом, то принялся толковать собравшимся природу электричества окольным путем: