Юлий очнулся. Встал. Могучими руками приподнял немного Шептуна и отнес его в другой угол. И все в каком-то молчаливом ошалении. Шептун не сопротивлялся, а сразу заснул.

Утро принесло радость. Кто-то пел. Да и свету стало побольше. Некоторые уже ушли: искать пищу. Первой ласточкой в смысле пения был, как всегда, ученый. Юлий хотел было запеть, но передумал. Еще заметят, как ты поешь. Тоже ведь примета. Вместо этого он громко спросил:

– А кто здесь труп?

К нему тут же подскочил Нарцисс в гробу, Роман Любуев.

– Это не я, – возразил он.

Юлий по-черному поднял на него голову.

– А кто?

– Я не умираю, – заверещал сразу Роман, по-своему разболтавшийся и распустившийся последнее время, – я почти умираю и во время этого любуюсь собой. Потому что жалко себя становится и оттого еще больше смотрюсь и любуюсь. Зеркальце всегда при мне. Думаю, глядя на себя: ох, какой ты, несмотря ни на что, красивый; врешь, не уйдешь от меня, не уйдешь! Век буду собой любоваться и не умру до конца. Тихий я, новенький, поэтому стал. Чем больше умираю, тем больше люблю себя.

В стороне завыл воющий.

– Удавить вас всех надо, – не выдержал, почти зарычав, Юлий.

– Правильно, правильно! – взвизгнул Роман. – Именно удавить, но не до конца. Чтоб и удавленные, мы могли бы любоваться собой и в зеркало смотреть.

– Ладно, ладно, зубы-то не заговаривай, – раздраженно прервал Юлий. – А где же труп ваш, о котором ночью шептали?

Тут уж подошел воющий, Коля, переставший все-таки выть.

– Труп наш, Кружалов Семен, ушел от нас не так давно, – ответил он, – сказал, что хочет побродить по свету.

– Что ж это за свет такой, по которому трупы бродят? – завизжали в соседнем отсеке каким-то бабьим голосом. – Это не свет, а темень одна!

– Вот так нас понимают! Народ чего-то поглупел за последние два-три дня, – пожаловался Роман. – Семен свое решение сам на себя взял. Не придет больше к нам… Это тоже ему не легко далось: шутка ли – по Москве бродить? У нас грязно, но крыша над головой есть. А там ведь сейчас не время Максима Горького, чтоб в люди идти… Но Семен – человек страшный, он всех распугает.

Юлик наконец понял: трупом они называют человека. А Горький здесь притом, потому что сказал: человек – это звучит гордо. Значит, и труп – тоже звучит гордо.

И он высказал эту мысль.

– Как верно сказал-то! Как верно! – подскочил откуда-то взявшийся Шептун, которого Юлий перенес. – Сразу видно, новенький – наш человек! Враг такого не скажет! – и Слава полез целовать Юлия.

Спросонья у Юлия не было воли его сбросить, но он все-таки рыкнул слегка:

– Да не ваш я! Не ваш!

…Собрали завтрак. Уселись трое: Шептун, Нарцисс в гробу и воющий. Четвертым стал Юлик. Он и припас водку. Остальные к этому времени ушли.

– Скудно живете, ребяты, – сурово сказал Юлик после первой.

– Да откуда богатство-то здесь, – проскулил Шептун.

– Да и ну его, богатство! Зачем оно?! – добавил Роман. – Мне лишь бы умереть почти.

– Народ у нас в подвале, конечно, мечтает о безскудности, даже вырваться некоторые хотят, но далеко не все, другие считают себя людьми конца, – объяснил Коля воющий.

– На конец света надеются! – зарычал Юлий. – Вот таких пороть надо!

– Что-то вы такой лихой, все пороть да давить, небось из олигархов уволили? – спросил Коля.

Юлий одумался.

– Да я от нервов так. Нервы стали никудышные.

– Если от нервов, то это ничего, – согласно кивнул Шептун. – У нас тут подлечишься. Обстановка здесь более здоровая, чем наверху.

– Тем более, Дама помогала, – вставил Нарцисс в гробу, – даже пиры здесь закатывала.

Юлий отнес «Даму» и «пиры» к бреду, к глюку обитателей и не счел нужным переспросить.

После третьего малюсенького стаканчика Посеев решил, что пришло время узнать о главном:

– А старички-то, пенсионеры глубокие, у вас бывают?

Сначала все замерли, удивившись, но потом ничего.

– А как же, бывают, куда они денутся!

– А вы что же, – спросил вдруг воющий, – к старичкам какую-то страсть, что-ли, имеете?

Но Колю толкнули в бок.

– А что? – приосанился он. – Вы, новенький, не обижайтесь: бывает сейчас такое время голубенькое.

Юлий сгоряча хотел дать в морду, но стерпел из-за дела. Но тут вылез Нарцисс в гробу: