— Я слышала, что некоторые из них берут уроки, — сказала Линдзи, — но я не думала, что это зайдет так далеко. Смотри-ка, до чего дошло.

— Джек Раффинг знает об этом?

— Конечно, знает.

— А по-моему, нет, — сказал Дэвид.

Хардеман вернулся за стол, и Дэвид объяснил ему, кто танцует на сцене. Джека Раффинга, похоже, все знали.

— Джек в курсе? — спросил Хардеман.

— По-моему, нет.

— Может, стоит ему сказать? Слушайте, я пригласил сюда одного партнера, хоть пяток минут с ним поболтаем. Я улетаю надень раньше, чем рассчитывал.

— Интересно, платят ей или нет, — сказала Линдзи.

Разноцветный сатин. Кастаньеты и алые губы. Мы глядели на ее вращающийся таз, на то, как она раскачивается, дергается и вибрирует. Все у нее выходило не так — длинная и тонкая, она напоминала белотелую, колеблемую ветром тростинку, но ее чистосердечные старания, робкое удовольствие, которое она получала, сразу вызвали у нас, вернее у меня, желание не замечать плоского живота и стройных бедер, честной прямолинейности ее движений. Какая невинность и отвага — банкирская жена танцует на публике, ее пупок подрагивает над бирюзовым кушаком! Я заказал еще выпить и попытался вспомнить слово, обозначающее ягодицы пропорциональной формы.

Когда танец кончился, Линдзи отправилась искать ее наверх по лестнице. Музыканты взяли перерыв — уселись втроем за столик и слушали, как шумит улица, тарахтят мотоциклы, играет музыка на дискотеках и в соседних ночных клубах.

— Смахивает на попурри в честь низложения иранского шаха, — сказал Дэвид, глядя в свой стакан. — Я каждое утро бегаю по лесу.

— Крепкая деревенская косточка, — сказал Хардеман.

— Как твоя Карен?

— Ей там нравится. По-настоящему.

— Линдзи тоже здесь нравится.

— Она ездит верхом, — сказал Хардеман.

— Только держи ее подальше от пустыни.

— А меня пустыня берет за душу. Как, впрочем, и любого. У ветров, которые там дуют, удивительные названия.

— Линдзи часто вспоминает Карен.

— Я ей скажу. Это очень приятно. Она порадуется.

— Возможно, мы окажемся там в марте.

— В марте все наше отделение переводят в Лондон.

— Что это вдруг?

— Враждебная нефть с обеих сторон.

— Как будто есть выбор.

— Приходится сокращать, — сказал Хардеман.

Дженет надела юбку, блузку и свитер, но ее косметика осталась нетронутой — тени, подводка карандашом, цветные дуги и полосы, жутковатые в неярко освещенном зале, на лице, которое выглядело откровенным продуктом домашней прозы. Она была счастлива, как бывает счастлив человек, обнаруживший, что его мотивы в конечном счете довольно просты.

— Ты меня потрясла, — сказала Линдзи. — Я не думала, что это так далеко зайдет.

— Знаю, я сумасшедшая. Просто увидела шанс и ухватилась.

— У тебя хорошо получается.

— Я еще не умею как следует работать животом. Мне надо научиться, как у нас говорят, отпускать бедра. Мои движения слишком сознательны.

— Какой сюрприз, — сказала Линдзи. — Вот так войти и увидеть, кто там танцует.

— Хозяева очень добры, — сказала Дженет. — Назначили мне что-то вроде продленного испытательного срока.

— Давненько не видел Джека, — сказал Дэвид, глядя на нее с тщательно отмеренной долей участия.

— Джек в Эмиратах.

— Проблемы с бюджетом. Да, правильно.

— Я все должна вызубрить, — пояснила она Линдзи. — Иначе я не могу. Люди, кажется, понимают.

— У тебя хорошо получается. Мне понравилось.

Мы с Линдзи слушали, как она анализирует свои физические данные с объективной точки зрения. Я попытался придать разговору оттенок сексуальности, я даже рассчитывал на это, но Дженет была так безыскусна, кротка и открыта, так далека от подспудных течений, системы внутренних образов, что мне пришлось отказаться от своего замысла. В конце концов, именно эта вяловатая бесхитростность могла стать ее главной привлекательной чертой, ее возбуждающей силой.

Официант принес напитки, музыканты вернулись на эстраду. Мне нравился шум, нравилось, что надо говорить громко, наклоняться и кричать собеседнику в лицо. Это была настоящая вечеринка, самое ее начало — диалог, состоящий из выкриков, бессмысленный и бесцельный. Я придвинулся к Дженет, стал задавать ей вопросы о жизни, ища лазейку в ее душу. Постепенно благодаря взаимным стараниям возникла некая аура интимности: сочувственные ответы на неправильно понятые реплики, наши головы, кивающие в цветном дыму.