– Нет, – отвечает старый садовник, – безработица велика во всех отраслях, и среди мужчин и среди женщин, но... – и словно закусил губу, замолк. Глаза его бродят по комнате. И не успевает дед потребовать от садовника завершить фразу, как взгляд того останавливается на гонге, и он испуганно говорит:

– Что случилось с гонгом? Только вчера я его начистил, что не особенно трудно.

Отпечаток пятерни Эрвина видны на гонге, но никто его не подозревает.

– Это, верно, пальцы Иоанны, – восклицает Бумба.

– Ничего особенного, – смягчает дед вечные претензии Бумбы к Иоанне, – гонг для того и приобретен, чтобы развлекать детей, – и уже собирается продолжить разговор, как раздается громкий звонок. Бумба и Фрида вскакивают со стульев.

– Письмо-экспресс, – врывается Бумба в комнату.

– Герман, – серится дед, – этот человек просто не знает, когда писать.

Итак, письмо от дяди Германа, хозяина семейного дворца на холме в Силезии. Все свои письма дядя посылает только заказными, хотя в его письмах всего-то и говорится о хорошем здоровье семьи и об успешном бизнесе в Силезии. И он надеется то же самое услышать о семье деда в столице, и никогда не забывает добавить, что дождь или снег падает на крышу их почтенного семейного дворца, или так жарко, что от этого нет спасения даже в самых прохладных уголках дворца. Никогда не полагается дядя Герман на обычную почту, которой пользуются все граждане. И так каждому почтовому чиновнику известно, что автор этих писем не обычный человек.

– Закончили, – говорит дед, вталкивая письмо в карман, – завтрак, естественно...

Снова звонок в дверь, на этот раз долгий и настойчивый. Старый садовник встает и медленными шагами идет к двери.

– Как это ты пролил яйцо на рубашку? – неожиданно обращается с упреком дед к Бумбе, – большой мальчик, и все еще не умеешь нормально есть.

Бумба потрясен: это не похоже на деда – делать замечание из-за пятен на рубашке, и вообще, по таким мелочам. Но и он понимает, что дед в это утро нервничает, и вовсе не реагирует на слова деда. На ступеньках слышны тяжелые шаги, явно не девичьи. Дверь открывается, и садовник вводит в комнату парня, явно замерзшего и обсыпанного снегом, в куртке, подпоясанной широким кушаком, коротких синих штанах и тяжелых, подбитых гвоздями, ботинках. Снег тает на его вздыбленных волосах, и на лице, посиневшем от холода, множество веснушек. Несмотря на это, парень настроен явно решительно и готов к бою, так что дед забывает о поварихах и огорчениях в связи с их отсутствием, когда парень почти кричит, несмотря на одышку от ветра:

– Господин, я пришел...

Дед испуганно его прерывает:

– Что-то случилось с Иоанной?

Парень не обращает внимания на панику, которая возникла с его приходом. Очевидно, парень уже привык к подобному приему. На вопрос деда он не отвечает, ударяет каблуком о каблук, встает по стойке смирно и провозглашает:

– Я пришел для сбора пожертвований в Основной фонд существования Израиля. Каждый еврей обязан пожертвовать. Господин, вы – еврей. Если вы не знаете, что такое Основной фонд во имя существования Израиля, я готов вам объяснить...

– Я знаю, знаю, – прерывает его дед с большим облегчением, извлекает гаванскую сигару из пачки и подает ее садовнику, который тоже глубоко и облегченно вздохнул. Фрида опустилась на стул и тоже с трудом приходит в себя от испуга. Бумба с презрением смотрит на мокрый чуб парня, который и говорит точно, как Иоанна.

– Первым дело, парень, сними куртку, и сядь за стол, чтобы согреться, – говорит дед.

– Я тороплюсь, господин, у меня длинный список, а времени мало.

– Ну, не так мало, – успокаивает его дед, – сядь и услади свою душу. Как тебя зовут, мальчик?

– Иче!

– Что это за имя – Иче? – интересуется дед.

– Ну, такое, сокращенное... От имени Ицхак. Ицхак-Иче. У нас, в движении, все меняют имя.

– Иче, ты, вероятно, из Движения моей Иоанны?

– Может быть, но я не знаю никакой Иоанны.

– А-а, понимаю, – говорит дед, – у нее в Движении другое имя, у вас ее зовут – Хана.

– Хана, – лицо Иче светлеет, – но Хану в моем подразделении зовут Ханче. Она не отсюда. Живет на Еврейской улице, как и я .Ваша дочь, господин, вероятно, из другого Движения.

– Внучка, – поправляет его дед, но доволен, что его еще принимают за отца маленькой дочки.

– Что, есть еще и другие Движения, такие, как у Иоанны?

– Как называется Движение вашей внучки?

Никто в комнате не знает имени Движения Иоанны, несмотря на то, что она несчетное число раз называла его. Название-то на иврите, а из них никто не может запомнить название на этом незнакомом языке.

– Как приветствуют в Движении вашей внучки? – пытается Иче прийти на помощь. – Может, вы помните, господин. У нас приветствуют словом «Шалом», а у нее?

– Будь сильным и мужественным, – вспоминает Бумба.

Иче слышит это приветствие, и на лице его появляется презрительное выражение:

– Я уже знаю, – говорит он и к презрительному выражению лицу добавляет презрительный жест, чем пленит душу Бумбы. Но дед не отстает.

– Какова же разница между твоим Движением и Движением моей Иоанны? Вы не учите бегству отсюда в Палестину?

– Еще как! – выпрямляется Иче. – Но мы лучше воспитываем необходимость репатриации в Палестину.