Шрифт:
– Нет, нет, беда не в этом. Беда в том, что мне не дают ее петь в хоре Движения. Я, единственная, всегда стою в стороне.
– Но почему, Иоанна? Почему тебе не дают петь со всеми?
– Я ужасно фальшивлю.
Лицо ее в ладонях Оттокара, и давно ей не было так хорошо, как в эти минуты. Ладони его охлаждают ее пылающее и все же успокоившееся лицо. Насколько это прикосновение отлично от обычных его прикосновений. Он ощущает тонкий трепет ее ресниц в своих ладонях, как дрожь собственных нервов. В душе его единственное чувство, доброе чувство милосердия, единственное желание быть с ней добрым. Он нагибает голову и целует ее в лоб.
Стук в дверь. Рука сильно колотит в филенку. В дверях одноглазый мастер с мышеловкой в руке.
– Могу ли я поставить ее тут у вас, господин граф?
– Нет! – Граф просит закрыть дверь, но мастер успел кинуть взгляд внутрь и непристойно хмыкнуть при взгляде на Иоанну. Оттокар хлопнул дверью перед носом мастера, и поспешил к Иоанне. Глаза ее все еще обращены внутрь, словно мастер не хмыкал, и дверь не захлопнулась с громким стуком, и беседа их не прерывалась.
– Верно, Оттокар, что люди, которые фальшивят в пении, чувствуют красоту музыки лучше, чем те, кто поет?
– Конечно, детка, несомненно, – радуется Оттокар ее мечтательному взгляду, который не оскорбили хмыканья одноглазого мастера, – не столь важно, что голос фальшивит в хоре, важно, что он верно звучит в сердце. Есть люди, которые всю свою жизнь пели только для себя.
– Ах, Оттокар, не хочу я всегда петь одна. Один раз, только один раз я хотела бы в юбилей петь со всеми.
– Пой, Иоанна, пой, а я послушаю.
Что, здесь она будет петь юбилейную песню Движения? Перед Оттокаром, вечно смеющимся, когда она начинает рассказывать о Движении и о репатриации в Израиль.
– Нет, я не буду петь!
– Пой, Иоанна. Я хочу знать твою песню.
– Но я же фальшивлю...
– Для меня ты не фальшивишь.
– Сначала погасите все лампы в комнате. Я не смогу петь при этом ослепляющем свете.
– Но почему, Иоанна? Я хочу видеть тебя поющей. Ты что, стесняешься?
– Да.
Все огни погашены. Снаружи облака грузнеют во много раз, и в комнате все более темнеет свет приближающихся сумерек. Иоанна поворачивает стул, чтобы сесть спиной к картине.
– Пой мне, Иоанна, пой.
В пространстве теней она видится ему как явление чего-то, лишенного имени. Неверными шагами он приближается к ней.
– Отойдите. Я не смогу петь, когда вы так близко.
Он отступил к портрету, как бы сохраняя к ней близость. Все тени сгустились за согнутой ее спиной. Он не хотел изобразить ее девушкой, превращающейся в женщину, ибо пытался найти в ней цельность, которую не нашел в своей жизни. Он как бы соединил ее с Клотильдой, королевой переулков, убрал чистоту юности с ее лица, изобразив зрелой женщиной, полной жизнью.
– Почему ты не поешь, Иоанна?
Хриплый дрожащий голос Иоанны звучит в студии Оттокара.
Твоих праотцев мысли сильны и верны,Так летите к пределам нашей страныЖуравлиным клином длинным —К горам ее и долинам,И да будут пути все пройденыВами с миром – в сторону Родины...И звуки песни, кажется, и вправду летят из дальних краев.
Иордана воды текут неуклонно,К победителям – башням Сиона,Тебе, Родина, слава отнынеОт сынов, сидящих в чужбине.Чудится, звуки летят не из ее уст, а текут из ее глаз поверх картины:
Наши скрипки безмолвны в бездолье,Не звучат наши песни в неволе,Наши губы сжаты понынеС давних пор, что сидим на чужбине,От души нашей неотделимаПечальная песнь Иерусалима.В ритме звуков его мысли перескакивали от воспоминания к воспоминанию, оттесняют одну боль от другой, открывают одну за другой страницы его жизни, и выглядывает из них языческий бог всеми тремя головами, и они не пусты, какими были раньше. Внезапно он ухватил в ее пении то, что не понимал до сих пор. Это был элегический плач-пение человека, закованного в цепи, перед висящими перед ним скрипками или лирами, чувства человека, который не может петь на чужбине. И слышит великую будущую весть о Родине, где откроются ему все источники песни, истинная его жизнь. Лик будущего открылся в страданиях над осколками разбитого языческого идола. Целостный и зрелый облик Бога вырос из мглы, окутывающей Иоанну. Он чувствовал свои пальцы, охватывающие скальпель, который прикасается к глине, чтобы высечь перед его Богом черты нового воплощения. А голос ее все еще звучал:
Сион, мы к тебе вернемся,Вновь старинный Псалом зазвучит.В голосе ее слышались уверенность, напор и великое обещание. Она смолкла и сжалась на стуле, погрузившись в себя. Ее серая рубаха слилась с серыми сумерками в комнате и темными завесами за окнами. Звуки все еще висели в помещении, словно собирались поселиться в нем навечно. Оттокар стоял, замерев, еще несколько долгих минут, пока из сумерек не раздался стыдливый ее голос:
– Фальшивила?