Вильгельм Второй построил в свое удовольствие еще одно огромное здание в квартале богини правосудия Фемиды, но с нормальным фасадом из серого песчаника. Длинный коридор, подобный трубе, висящей в воздухе, соединяет красное здание с серым. В коридоре множество небольших квадратных окон, но, несмотря на это, там всегда сумрачно. Каждый оконный проем в коридоре ловит эхо шагов, словно ноги прохожих шагают по этому коридору.

Сейчас здесь отзываются эхом шаги Эдит. И с каждым шагом сдвигаются ее брови, и глубокая морщина прорезается между ними. Глаза опущены, словно считают шаги. Перед ней – тюремщик в темной форме, с пистолетом за поясом. Сапоги его гремят, лицо обращено к Эдит:

– Терпение, терпение, дамы. Главное, сохранять нервы. Любая вещь имеет завершение. Как и этот длинный коридор.

Третий раз тюремщик проявляет к ней милосердие, и третий раз она благодарит его легким кивком головы и улыбкой, подняв глаза к одному из окошек. Заснеженные крыши, серые дома, много зарешеченных окон смотрит внутрь коридора.

Только тогда, когда послышался голос Эмиля, Эдит поняла, что его ввел в комнату надзиратель:

– Ты красива, как всегда, Эдит, – протянул ей руку Эмиль.

В смятении, вместо того, чтобы ответить на рукопожатие, она поправляет пальто. И его вид, и голос с сильной хрипотцой кажутся ей чужими. Впервые она видит его не в мундире. На нем серый гражданский костюм, которым давно не пользовались. Материал устаревший, края потрепаны. Брюки чересчур натянуты на животе, отчего Эмиль выглядит неряшливым. Пиджак узок в плечах, стягивает грудь и уменьшает рост. Брюки без ремня, нечистая рубаха без галстука. В противовес этому, лицо чисто выбрито, прическа в порядке, как и полагается офицеру полиции Эмилю Рифке. Но обычно румяная кожа лица сильно побледнела и черты расползлись. Губы сухи, и он без конца их облизывает кончиком языка. Она шла сюда, собрав все душевные силы, чтобы войти к нему, как входят в львиный ров, напрягая все свое мужество, преодолевая чувство страха. И вот лев появился в облике серого, чересчур обычного существа, который даже не в силах ее напугать. Все ужасы, которые мерещились ей в последние недели, весь страх и страсть к нему испарились, как некое колдовство фокусника, потерявшее силу в мгновение ока. Она приготовилась поговорить с ним о взвешенных и простых вещах в присутствии надзирателя, задавать несложные вопросы, но молчит.

Он видит смятение и растерянность на ее лице. В нем пробуждается все его упрямство. Он жаждет ей доказать, что он прежний Эмиль, офицер полиции Эмиль Рифке. И вся его сила при нем. Он берет ее за руку, и рука ее дрожит.

Она пытается вырваться. Но рука крепко держит ее, и никакой любви не ощущается в этом пожатии, только приказ. Лицо ее краснеет. У него краснеют лишь кончики ушей, как всегда, когда его охватывает какое-то сильное чувство, доброе или недоброе. Она смотрит на его пылающие уши, и оба молчат. Надзиратель видит их смятение, и истолковывает это по-своему, он ведь тоже понимает, что такое чувства влюбленных. Да еще, если женщина так красива. Тут же подходит к окну и становится к ним спиной. Они вдруг одни. Эмиль обнял ее столь же сильно, как всегда, притянув за плечи. Но тело ее не реагирует. Его горячее дыхание касается ее лица, но оно замкнуто. Ухом прижимается к ее рту, мол, ты можешь задавать вопросы. Но когда она прижимает рот к его уху, он мгновенным движением зажимает ей уста своим ртом. Губы его сухи, жестки, шершавы. Руки его стискивают ее жесткой хваткой. Она пытается выпрямить спину. Он не отпускает ее, борется. Глаза его цепки, как клещи. Единственно, что она может, это двинуть ногой. Не соображая, что делает, она отталкивает его ногой. Зубы его впиваются ей в губы, и боль мгновенно пронизывает все ее тело. Сумка выскальзывает из ее рук, и звук падения побуждает надзирателя обнаружить свое присутствие покашливанием. Эмиль отстает от нее, но в глазах все та ж свирепость. Он поднимает сумку, она извлекает из нее платок и вытирает губы. Он ранил зубами ее нижнюю губу. Капельки крови выступают на платке.

– Устала, дорогая, – говорит он и подает ей руку, – сядем отдохнуть.

Механическим равнодушным движением она опускается на скамью, стараясь сесть подальше от него. Он не придвигается к ней, а кладет руку ей на бедро, пытаясь ее притянуть.

– Сними пальто, Эдит.

Она снимает пальто и опускает голову. Она одета в простое шерстяное черное платье. Единственное украшение – широкий золотой браслет с большим бриллиантом матери, который дал ей отец в день, когда она вернулась домой из первого путешествия с Эмилем. Она чувствует тяжесть его руки на своей ноге, видит на его руке часы. Стрелки движутся медленно, хотя она пытается взглядом их ускорить.

– Нам разрешено лишь пятнадцать минут на свидание, – говорит Эмиль, и нога его касается ее ноги.

Рукой он держит ее руку, так, что его часы лежат на золотом браслете, и она, напрягшись, переносит браслет на другую руку. Он истолковывает это, как желание ее ощутить его руку, прикосновению к которой мешает браслет, и прежняя самоуверенность возвращается к нему. Она отводит взгляд от его довольного лица. В этих комнатах стены облицованы коричневой плиткой времен Вильгельма Второго. Напротив нее, под окном несколько плиток разбито и обнажена часть голой влажной стены. Железные прутья решетки ложатся тенью на пол. Глаза Эдит натыкаются на серого надзирателя, прижавшегося к коричневой стене. Он подмигивает ей, нагло, двусмысленно, подобно тому молодому офицеру на белом коне во главе демонстрации. Голова ее опускается, губа начинает напухать. Она осторожно проводит языком по разорванной губе. Плечи ее содрогаются в беззвучном плаче. Господи, пусть это все исчезнет из ее жизни навсегда! Ее сжавшаяся фигура приводит Эмиля в смущение. Волосы ее растрепаны после борьбы с ним, золотые пряди слиплись. Ее безмятежность, которая так влияла на него, возбуждая все его чувства, улетучилась. Что ему делать с этой женщиной, опустившей плечи и отворачивающей лицо? Он легко хлопает по ее бедру, как бы пытаясь пробудить. Она не отбрасывает голову. Он хватает ее за волосы и силой поворачивает лицом к себе, и застывает. Раненая губа делает все ее лицо запухшим, глаза полны презрения. Его почти палаческая хватка ударила ее, она поднимает руку к своему рту – прикрыть рану.

– Я прошу прощения, Эдит, – хрипло бормочет он.

– Нет – отвечает она, – ты не хотел сделать мне больно, – голос ее звучит незнакомо, отчужденно, – просто ты не изменился. Ты... не изменился? – завершает она вопросом, ради которого пришла к нему на свидание.

Только сейчас, увидев его изменившееся и пытающееся увильнуть от нее лицо, она сама себе уяснила смысл собственного вопроса. Он сузил глаза до двух щелок и скривил лицо, без слов дав ей понять смысл своего ответа.

– Может, все же, в тебе что-то изменилось? – выдавила она, с трудом подбирая слова.

– Нет. Да и что может во мне нового? Я в тюрьме. Все осталось, как и было, без всяких изменений. – Вдруг у него возникло подозрение, и легкая угроза послышалась в его голосе. – У меня каждый последующий день похож на предыдущий. Но что у тебя происходит, Эдит? У тебя что-то изменилось? Или ты осталась такой, как всегда, моей доброй подругой? И... такой же молчаливой?

– Нет, – отвечает она хриплым голосом, – и у меня все, как было.

В мгновение ока мелькнула у нее мысль, что только сегодня утром она открыла секрет Эмиля Эрвину. Но Эрвин не оставит этот секрет без внимания, как и ее не оставил. Неожиданная усталость охватила ее. Осталось в ней одно желание – встать и уйти отсюда. Беседа пришла к концу. Она знает все, что хотела узнать.