— Кто ты и откуда? Чем занимаешься, где работаешь? Ведь я только и знаю, что ты учишься в университете на вечернем, — решив, что время пришло, спросила Женя.

— Из Ярославской области, деревенский, в шестнадцатом году, в двадцать лет, попал на фронт. Сразу принял сторону большевиков, член партии с девятнадцатого. Воевал, был ранен. Учился на рабфаке, сейчас в университете. Живу в комнате, вдвоем с товарищем.

— Но ты же где-то работаешь, раз учишься на вечернем? Николай замялся, покраснел и еле выдавил:

— В ГПУ.

Это показалось Жене удивительным. Она не могла представить себе Николая в роли «карающего меча революции» — он был такой домашний, хозяйственный. Еще через месяц Николай перебрался к Жене, и вскоре они узаконили свои отношения. Свадьбу не справляли, просто потихоньку расписались, взяв свидетелей со стороны, поскольку не хотели приглашать своих сотрудников. Фамилию Женя оставила свою. О изменившемся семейном положении она поставила в известность только Барченко, и тот не преминул как-то вечером их навестить. Николай ему не понравился, но он не стал распространяться на эту тему, лишь, вздохнув, посмотрел Жене в глаза.

— Анюте нужен отец, — сказала она, прочитав молчаливый вопрос-упрек.

— Каждый выбирает свое болото, — медленно произнес Александр Васильевич. — Извини, Женя. Просто желаю тебе добра и счастья. А он… Дай Бог, чтобы я ошибся…

Хроника Плачущей Луны. Яков Блюмкин. Октябрь 1929 года

В день праздника Шмини Ацерет [23] , когда правоверные евреи собираются в синагогах и молятся о дожде дающем и поминают умерших, Яков Блюмкин вспомнил, что он еврей и обратился к Богу, так как больше рассчитывать было не на кого, а положение у него сложилось катастрофическое.

Всего полтора месяца назад, по возвращении с Ближнего Востока и доклада членам ЦК партии о работе агентурной сети в Турции, Египте, Сирии, Ливане, Иордании, Палестине, которой он руководил, сам товарищ Менжинский пригласил его на обед к зависти коллег-сослуживцев, небезосновательно полагающих, что за этим последует новое назначение, а значит повышение. Знакомый по Одессе, сын сапожника, Меир Трилиссер, а ныне всесильный руководитель иностранного отдела ГПУ и прямой его начальник дружески хлопнул его по плечу и заявил:

— Далеко пойдешь — если под ноги смотреть будешь! Смотри, Яша: на гору трудно взобраться, но легко упасть! Тогда Блюмкин рассмеялся и сказал, что после ледяных гор Тибета ему уже ничего не страшно.

А вот сейчас ему было страшно, и даже очень! Наверное, страшнее еще никогда не было, хотя за свою тридцатилетнюю жизнь он перевидал столько, что на дюжину человек распредели, а все равно будет много. Уже больше месяца он изгой, скрывается, боится показаться в своей четырехкомнатной квартире в доме партийной номенклатуры, по соседству с Луначарским. Все получилось глупо, случайно, когда встретил в Константинополе Троцкого. После воспоминаний и доверительной беседы Лев Давыдович напрямик спросил: «Ты со мной или против меня?»

Что Блюмкин мог ответить? Конечно, как и прежде, он равнялся на Троцкого и не верил, что столь сильная личность может сойти с политической арены. Яков помнил, как целые армии шли в бой с именем Троцкого на устах. Не один месяц он проработал под непосредственным руководством Льва Давыдовича, выполняя работу его секретаря, начальника охраны, референта, редактора рукописей и просто собеседника за кружкой чая.

Изгнанник Троцкий дал ему несколько заданий и просил передать две книги жене и младшему сыну. Блюмкин догадывался, что эти книги не настолько безобидные и несут в себе инструкции по организации оппозиции сталинскому режиму. Знал он, что Троцкий, придя к власти, этого не забудет. Как не забудет, если Блюмкин не выполнит задание — это ему тоже «зачтется». Куда не кинь, всюду получался клин. И Яков принял решение…

Для выполнения поручений Троцкого ему пришлось поколесить по стране. И тут он допустил смертельную ошибку — рассказал о встрече с Троцким Радеку, опальному «троцкисту». Радек испугался и заявил, что это очень опасно. Блюмкин ясно понял, что Радек его выдаст и теперь он пропал. Проще было заставить замолчать Радека навечно, но пришел Смилга. Выход оставался только один — скрыться. С тех пор он мечется, ночует у знакомых, паникует и не знает, что делать. Неделю тому назад, на праздник Суккот, который евреи празднуют в честь спасения в пустыни, когда Всевышний взял иудейский народ под защиту, он явился в Москву. Может, Всевышний возьмет под защиту и его, ведь для этого требуется значительно меньше усилий, чем спасать целый народ.

Ему вспомнились 1918–1919 годы. Тогда он был в подобном состоянии, за ним охотились, ему приходилось скрываться, постоянно менять внешность, использовать врожденные артистические данные. Но то была щекочущая нервы игра, в которой, выиграв, обретал многое, а проиграв — терял только жизнь. А зачем ему жизнь без славы, почета, денег, женщин? И даже страха — но не своего, а окружающих? Вернуться к полунищенскому существованию, которое было ему уготовано по факту рождения, когда он в юности не мог учиться в ешиботе из-за отсутствия денег?