Я не пойму, он что, колоться начал? Бля, только не Денис, только не он.

Заметно по его настроению. Сидит, словно не в своей тарелке. Взгляд ни на чем остановить не может. И сигареты, сигареты… Одна за другой.

Мы выезжаем на Краснодарку, чтобы через двадцать минут свернуть к таджикскому поселку.

Вернер всегда собирает нас в последнюю минуту. Этот прием нужно будет у него перенять.

Сегодня нас шестеро. Кроме меня, Дэна и Вернера еще Жига, Вадик Скелет и Леванчик, худой грузин, который сейчас устроился в заднем отделении салона и крутит в руках изящный ножик-раскладушку.

Я не рассказал Денису про Фокстрота, а жаль. Если он сегодня увидит его и вспылит, нам несдобровать. Это может привести к конфликту, который сейчас совсем не нужен.

Несколько дней назад я выработал план, как разберусь с Фоксом. Сначала проберусь к поселку через лес. Возьму с собой бинокль, жрачку, спальный мешок и оружие. Буду наблюдать за поселком. Пойму, где ночует Фокс. Ночью проберусь к нему и перережу на хер горло. Если Денис согласится, мы сделаем это вдвоем.

Но потом я отказался от этого плана. Хватит успокаи­вать себя детскими сказками про вылазки с биноклем и спальным мешком. Мне невыгодно это делать. Такой поступок поставит крест на будущем. Мне придется забыть о мести, пока я не стану достаточно сильным, чтобы занять место Вернера.

Мы приезжаем, и все уходят в чайхану, а меня ­оставляют на выходе как низшего в группе по иерархии. Я не обижаюсь.

Курю, хотя на самом деле не хочется. Я просто стою, пялюсь по сторонам и выпускаю дым, почти не затянувшись.

Фокстрот с двумя ведрами помоев выходит из зад­ней двери чайханы и несет их к деревянному сортиру. На нем выцветший джинсовый комбинезон, резиновые сапоги и черная бейсболка. Если мир перевернется, так будут выглядеть сезонные русские рабочие на стройках столицы Таджикистана. Худой, глаза в пол, готовность на любую просьбу ответить угодливой улыбкой.

Фокстрот возвращается и, мелко кивая, выслушивает указания от вышедшей на порог забегаловки женщины. Она не таджичка, из местных, судя по вульгарно крашенным в солому волосам и обилию косметики – шлюха.

Фокстрот уходит в сарай, прихватив по дороге вилы.

Я докуриваю сигарету до фильтра и щелчком отшвыриваю в сторону.

Что мне мешает убить его здесь и сейчас?

Ничего. Так легко, весело и радостно вдруг становится, что даже дух захватывает, а внутри все сладко обмирает и проваливается. Как на американских горках, когда тележка с тобой, вцепившимся от страха и восторга в руль руками с побелевшими костяшками пальцев, замерев на мгновение на пике, вдруг обрушивается вниз. Хочется визжать от восторга.

Я захожу в сарай. Фокстрот возит граблями по полу.

Я вынимаю из-за пояса пистолет. «Магнум Дезерт Игл».

Меня передергивает от ощущения неадекватности происходящего.

Теперь я понимаю Пулю, который не смог ударить Гимора. Осознавать силу и не пользоваться ею. Я победил Фокстрота. Его победила жизнь. Я могу в него не стрелять. Пуля бы в него не стрельнул. Потому что милосердие – всегда начало жизни, а месть – всегда конец, какой бы благой она ни казалась.

Фокстрот поворачивается.

– Чего? – говорит он.

– Да так просто, – отвечаю я и поднимаю пистолет. Я хочу увидеть его страх. Насладиться им. Выпить через страх его душу.

– Братик, ты чего? Я тут не при делах, братик, в натуре, не при делах… – мычит Фокс, и я понимаю, как ему страшно, – это пробивается даже через его героиновый тремор.

– На колени, сука, падла, – цежу я, и Фокс по­слушно падает на колени, не сводя с меня щенячьего взгляда.

– Пулю помнишь? – говорю я, и голос мой начинает дрожать.

– Какую пулю, братик? – Его губы трясутся, и он сочится потом от желания угодить мне. – Какую пулю, братик?

– Пуля – друг мой. Я тебя сейчас казню за него.

Когда ты бежишь долго, очень долго, тебе начинает казаться, что кровь превратилась в щелок и печет изнутри, а по горлу словно провели наждаком, и каждый вздох обдирает без того горящие внутренности.

Вернер опирается на меня, и я уже не могу тащить его, мы оба заваливаемся и катимся вниз по склону. У меня нет сил встать, а Вернер поднимается, стоит на коленях, скорчившись, и воет от боли, прижимая раненую руку к животу, выплевывает на землю красный сгусток, плачет, воет:

– Сука… Блядь… Больно как… Пошли, Денис!..

Теперь он, раненый и истекающий кровью, тащит меня дальше. Я опять бегу. Не знаю, называется ли это вторым дыханием, но сейчас у меня ощущение, что бег – мое естественное состояние и в другом я никогда не жил.

– Туда! – кричит Вернер. – Туда, я знаю, где мы!

Это пляж. Работает только летом, обслуживая десяток детских лагерей в пригороде да наезжающих сюда городских, одуревших от жары и грязных пляжей в черте города. Перевернутые старые лодки, хлипкая лодочная станция. Пляж узкой полосой приткнулся к реке. От дороги его отделяет лес.