– Что??? – Гимор оборачивается, и на его лице появляется маска комического удивления. Он прижимает ладонь к уху, словно не расслышал, и переспрашивает: – Ты сказал что-то, мальчик?

– За языком следите, Виталий Анатольевич!

Я выхожу из офиса, а вслед мне летят ругань Гимора и возбужденные перешептывания офисных. Мне удалось взбаламутить это болото, хоть я и дал себе слово держаться.

До начала моей смены еще почти час. Парни с ­работы собираются домой и не настроены общаться, а мне это и не нужно. Я уже предвкушаю, как залезу в кабину своего Боливара – модели автоэвакуатора на базе ГАЗ-66 с удлиненным шасси, как он именуется в паспорте, – и вернусь к чтению. «История как проблема логики», охренеть. Я врубаюсь хорошо если в половину написанного и иногда ловлю себя на том, что, продолжая читать и перелистывать страницы, давно утратил нить повествования. Мне приходится возвращаться назад, искать момент, на котором я еще более-менее догонял, и читать снова. Тем не менее за прошлую неделю я одолел половину книжки и твердо намерен добить ее в ближайшие дни.

Планы мои рушатся в тот момент, когда я подхожу к машине и вижу за стеклом вихрастую башку Крота.

– Крот, ну ты совсем, что ли, угорел? – спрашиваю я, открывая дверь, из которой в мою сторону тянет горьким запахом травы. – Мне на ней работать, вообще-то, всю ночь.

– Я тебя тоже рад видеть, – смеется Крот, протягивая мне длинную штакетину с уже залеченным с одного бока концом, – трава вообще реальная, у Армена брал.

Мы сидим в кабине и долбим, передавая друг другу косяк и мелко покашливая, когда уже нет сил держать дым в легких. Крот не обманул – трава действительно угарная, и уже после третьего напаса я чувствую легкий холодок в затылке и мелкие, приятные укольчики невидимых иголок в шею. Начинается дождь, и я зачем-то включаю дворники. Жизнь по ту сторону стекла превращается в грустный мультик – в первое мгновение после скрипа дворников мы видим четкую картинку, а потом она теряет очертания и размывается.

– Реальная психоделика, – делится ощущениями Крот.

Гимор выбегает из офиса, прикрыв голову папкой. Штанины его брюк подвернуты до середины голени, и из-под них видна полоска белой плоти над носками. Огибая в мгновение образовавшиеся лужи, он бежит к старенькому «Гольфу» и долго возится с ключами.

– Продолжает тебя долбить? – Я без слов киваю. – Слы, ну давай поговорим с ним. Прямо сейчас пойдем и на место поставим. Или у дома перестренем, а?

– Толку? Я ему сам могу дыню начистить, но тогда с работы выгонят.

– Проблем не вижу. Чего ты здесь потерял? Столько возможностей кругом, надо чего-то вместе мутить, а здесь ты не высидишь ничего. Будешь тачки ломаные возить и херню всякую читать в перерывах.

Я вырываю книгу из рук Крота и бросаю ее назад, за сиденье.

– Меня устраивает.

– Ну смотри, как знаешь. – Когда Крота накрывает, он становится спокойным и расслабленным. В обычном состоянии разговор бы не закончился так легко. – Пуля, бабками не выручишь?

Вот оно. Я еще удивился, зачем Крот приперся ко мне на работу. Не его стиль.

– Нет, – я пожимаю плечами, – если бы через неделю, когда зарплата…

– Вообще голяк? – не унимается приятель. – Подкинь тачанку хотя бы до завтра, чисто на сига­реты.

До завтра, как же. Крот никогда не возвращает долги. Тем не менее я лезу в карман за бумажником и, пошелестев редкими банкнотами, вручаю Кроту сторублевку.

Крот расслабляется и оживает. Какое-то время он продолжает разговор, но я вижу, что ему уже не терпится сорваться по своим делам. Вот такой он, Крот. Для него усидеть на месте более пяти минут – пытка. Он похож на зайца из рекламы батареек, без устали и сомнений молотящего в барабан.

– Подгребай к «Орбите» вечером, – говорит Крот, заранее зная, что я отвечу отказом. – Подснимем кого-нибудь. Неделю бабы не было, болт по подбородку лупит. По улицам ходить не могу, перед людьми стыдно. Давай, а?

– Не могу, Крот. Смена.

– Смена, смена! – Крот берется за ручку двери, считая разговор законченным. – Всю жизнь так и просидишь на этой работе своей.

Последнюю реплику Крот произносит, прощаясь. Мы давно выработали свой ритуал – сначала встречаются руки, потом мы сплетаем их в «краба», бьемся плечами и, разлепив ладони, смачно стукаемся костяшками кулаков.

– Давай, брат! – кричит Крот, отчаливая.

– Давай! – отвечаю я и, проводив взглядом щуплую фигурку теряющегося в дожде Крота, открываю книгу.

Я не могу читать. Трава ли тому виной, разговор ли с Кротом, но буквы расплываются у меня перед глазами, пляшут, и к концу предложения я забываю, с чего оно начиналось.

Я вгоняю диск в магнитолу, и через мгновение салон заполняется хриплым речитативом Джа Рула. Сомкнув глаза, пытаюсь вогнать себя в дрему, но роящиеся в голове мысли не дают вздремнуть.

Правда, чего я так держусь за эту сраную работу? Ни бабок, ни перспективы, вообще ни хрена. Я могу признаться только себе: единственная причина, по которой я стремлюсь сохранить это место, – мой батя. Вернее, то, как он орет.

Батя орет ночью. Каждый раз, когда набухается. Услышав его в первый раз, любой может испугаться, но не я. Под этот батин рев я вырос. Я даже не могу его толком описать. Батя, надо отдать ему должное, использует ночью все богатые возможности своих связок: то рычит, то воет, как раненая дворовая собака, то просто начинает орать, словно от невыносимой боли. Успокоить его невозможно, он пьян до такой степени, что не реагирует ни на какие попытки его разбудить.