Пришлось напомнить своим о запрете пить, выделить тех, кто занялся нашими лошадьми, и усилить дозоры. Узнав об этом, Алджибай хохотал от души:

– Здесь никого нет в округе! Монголы далеко, Нарчатка тоже! Только вы и мы, кого бояться?

Я чуть не ляпнула: «Вас». Если честно, то я боялась, а ну как напоят и перебьют? Но довольно быстро поняла, что опасения напрасны, сырнянцы (как их называть-то? Может, сырняне?) пили сами, как настоящие любители этого дела, а потому перебить можно было скорее их самих.

Быстро передружились, уже все перезнакомились со всеми, вино лилось рекой, разговоры стали в три раза громче, чем нужно, оставалась стадия «ты меня уважаешь?». Приходилось зорко следить, чтобы не напивались наши, совсем воздержаться не получилось.

Больше всего меня поразили две вещи. Во-первых, неимоверная разукрашенность вояк, которые были просто обвешаны золотыми побрякушками, только что пластины на кольчугах не в позолоте! Хотя я увидела кое у кого золотые пряжки и серебряные эполеты. Вот делать нечего! Сразу видно, что воевать не приходится, только стоят гарнизоном. Они хоть мечами владеть умеют? Через день, когда в нашу честь все же устроили уже не попойку, а показательные выступления местной военной элиты, убедилась, что пьянка делу не помеха.

А во-вторых, меня просто потряс «подарок», сделанный… местным сутенером! В Сырне все оказалось поставлено на широкую ногу, местный дом терпимости тоже прибыл приветствовать гостей, его труженицы кокетливо поглядывали на моих бравых парней, а те оценивающе окидывали красоток взорами, правда, изредка косясь на меня. Вятич зашипел на ухо:

– Не смей запрещать! Сегодня можно, не то завтра вся твоя рать перейдет к Алджибаю.

– А так не перейдет?

– Пусть потешатся, у нас дозоры хорошие, охрана стоит.

Я мысленно махнула рукой: разврат так разврат! Сутенер выстроил своих красоток и с гордостью объявил, что на эту ночь он дарит их нашим ратникам, чтоб вспомнили, что они не только воины, но и мужчины! Это его подарок, а женщины обещали быть ласковыми со всеми и столько, сколько русские захотят.

В голосе сутенера было столько гордости за свою работу и самодовольства, что мои страхи, что это подстава, улетучились. Сырня предлагала нам все от души! Интересно, а Нарчатке они так не предлагали?

Оглядывая свое буйное войско, потащившее девок по сторонам, я сильно усомнилась в его боеготовности назавтра. Оставалось надеяться, что вот этот визг и смех в кустах не развратит мою рать слишком сильно.

Алджибай заметил мои переживания и рассмеялся, положив руку на мою:

– Не бойся, завтра они придут в себя и снова станут хорошими воинами. Они будут тебе благодарны, и им будет немножко стыдно. А когда воинам стыдно, они усердней чистят оружие и тренируют руку.

Пришлось признать, что «погранец» прав. Только это будет завтра, а что сегодня?

Сам Алджибай не утерпел и тоже поволок особо приглянувшуюся ему девку в шатер. Я сделала вид, что сильно увлечена беседой с Вятичем. Но «погранец» не вернулся, и это вызвало беспокойство. Если с ним что-то случится у нас в стане, то до завтра можем не дожить! А вдруг это чей-то хитрый замысел?!

Вятич сделал мне знак, чтобы сидела, а сам скользнул в сторону шатра. Те полминуты, пока его не было, показались мне вечностью. Наконец, сотник присел рядом, лицо сосредоточенное…

– Что?! Не тяни.

– Иди сюда.

Мы тихонько приоткрыли полог шатра, и я едва не расхохоталась. Людей всегда тянет к противоположностям. Полноватый невысокий «погранец» выбрал, конечно, самую высокую и тощую красотку (хотя, должна признать, та была фигуристой). Он, видно, сделал свое дело, но на это ушли последние силы, и теперь лежал, так и не подтянув штаны, зато обхватив свою полуголую красавицу покрепче, и страшно храпел. Такого храпа я не слышала, рулады, которые выводила носоглотка Алджибая, можно записывать и продавать в качестве сольного альбома.

Вятич потянул меня обратно:

– Я думал прикидывается, но стоит девке пошевелиться, как он перехватывает ее покрепче. Правда спит.

Веселье продолжалось до самого утра. Разумные матери увели своих детей обратно в город, у нас сменился дозор, те, кто отстоял свое время, подключились ко всеобщей оргии… К утру у меня было ощущение, что трезвые и боеготовые только мы с Вятичем.

На рассвете, когда я стояла, уперев руки в бока и разглядывая валявшееся вперемежку свое и сырнянское войско, Вятич усмехнулся: