Рано утром Штеллер вышел на палубу, оглядел горизонт и закричал:

— Где «Павел»?

Беринг и Хитров уже искали в подзорные трубы исчезнувшее судно. Море было совершенно пустынно.

«Павел» пропал бесследно. Всюду, куда ни взглянешь, видны были одни только белые гребни волн.

Беринг решил пальбой из пушек подать сигнал Чирикову. Загремела канонада. Все четырнадцать пушек стреляли залпами, и, сидя в каюте, можно было подумать, что «Пётр» участвует в морском сражении. На корабле напрягали слух, стараясь услышать ответные выстрелы. Но ответов «Павла» не было слышно.

Беринг переходил с галса на галс, пытаясь оглядеть возможно большее пространство моря. Но «Павла» не нашёл.

И «Пётр» один поплыл дальше на восток.

Миновало ещё три недели, а ни «Павла», ни берега не было видно. Их окружал океан, которому, казалось, никогда не будет конца. Пресной воды становилось всё меньше, и Беринг начал тревожиться. Только 16 июля, после полуторамесячного плаванья, увидели вдали очертания высокой горы. Матрос, заметивший её с мачты, скатился на палубу, крича:

— Земля!

Все кинулись наверх. Офицеры вырывали подзорные трубы друг у друга из рук. Гора была ясно видна вдали. Её вершина, покрытая снегом, сверкала на солнце, как драгоценный камень. Это случилось в Ильин день, и потому решено было назвать гору «горой Ильи». Так эта гора — одна из высочайших вершин Северной Америки — называется и сейчас.

17–го увидели ровный берег, заросший густым лесом.

Америка!

Какие чудеса ждут их в этих дебрях! Сколько неведомого откроют они здесь! Решительно все — от Штеллера и Хитрова до последнего матроса — чувствовали, что совершили большой подвиг, и с гордостью жали друг другу руки. Все наперебой поздравляли капитан-командора с успехом его предприятия.

Но Беринг, казалось, не радовался своему открытию. Он ясно сознавал ожидающие путешественников трудности и тревожился. Когда Штеллер и Плениснер зашли к нему в каюту, он им сказал:

— Мы не знаем, где мы, как далеко от дома и что нас вообще ожидает впереди. Может быть, нас назад не пустит пассатный ветер. Земля нам незнакомая, а для зимовки не хватит провианта.

«Пётр» медленно плыл вдоль берега. Утром 20 июля заметили бухту, вошли в неё и бросили якорь.

Штеллер тотчас же оделся, чтобы ехать на берег. Но на палубе его встретил Ваксель и сказал:

— Капитан-командор запретил кому бы то ни было съезжать с корабля. Один только Хитров поедет после обеда поискать пресной воды.

— Этого не может быть! — закричал Штеллер. — Ведь должен же я побывать в Америке!

— Поговорите с ним сами, — ответил Ваксель.

Беринг находился тут же на палубе. Штеллер подскочил к нему, уже заранее разъярённый.

— Я запрещаю вам ехать на берег, — сказал Беринг. — Я отвечаю за жизнь вверенных мне людей и не хочу, чтобы вас убили дикари. Мы добрались до Америки и отметили её на карте. Это всё, что мне было поручено. Теперь нам остаётся только вернуться домой.

Штеллер спорил упорно, долго, горячась. Какая нелепость, бессмыслица — потратить столько лет, столько усилий, проплыть из Азии в Америку, совершить такое открытие — и не высадиться на берег!

— Я поеду один, — говорил Штеллер. — Мне не надо никакой охраны!

И, отвязав канат, он стал спускать на воду маленькую лёгкую шлюпку.

— Савва, едем со мной, — приказал он своему денщику.

Беринг его не остановил. Спустясь по трапу вниз, он встретил Овцына и сказал:

— Возьмите в оркестре две трубы и положите их в шлюпку. Пусть, сойдя на берег, они трубят. Тогда я по крайней мере буду знать, где они находятся.

О запрещении посетить американский берег и о своём столкновении с Берингом Штеллер в своих записках рассказал так: «Но едва я усмотрел, что со мною столь непорядочно поступлено и что ласковыми словами ничего учинить не мог, я употребил уже жестокие слова ему, капитану-командору Берингу, по правде говорить и публично засвидетельствовать, что я высокоправительствующему сенату на него, капитана-командора, буду протестовать, чему он был достоин; он ничего не учинил, как только то, что с великим негодованием и вредительными словами меня с судна спустил, не учиня никакого вспоможения, с одним команды моей служивым, к великой беде и смерти подвергнул; но как жестокими поступками и страхом ничего сделать не мог, претворивши всё в дружбу, приказал: как я на берег выеду, в трубы трубить…»

В этих спутанных, бешеных, вряд ли справедливых словах отразилась вся острота отношений, сложившихся на Беринговом корабле. Из этой записи видно, до какой степени раздражало Штеллера, обладавшего любознательностью подлинного учёного, равнодушие Беринга к исследованию, к науке. Он считал Беринга предателем и грозил жаловаться на него, так как ему казалось, что Беринг нисколько не интересуется существом дела и старается выполнить его только формально. Виден из этой записи и характер Беринга с его мягкостью и уступчивостью.