— Тревожный колокол, — повторил Виглаф, почесав бороду. Лицо его тоже выражало тревогу.

— Что тебя беспокоит, Виглаф?

— Да вот… наши. Глянь на них. — И Виглаф махнул в сторону столпившихся вокруг Хандскио и Олафа танов.

— Да, смотрелись они, конечно, и получше. Но, опять же, иной раз и намного хуже выглядели.

— Как скажешь, — Виглаф хмуро пнул дверь носком правого сапога. — Не готовы они. Не отошли после моря. На пустяки отилекаются. Здесь женщин слишком много… внимание рассеивается. Воин перед битвой должен сосредоточиться.

— Олаф! — неожиданно крикнул Беовульф, и Виглаф вздрогнул. — Олаф, скажи, ты готов к бою?

Олаф затягивал на двери канат, фиксировал засов. Он повернулся к Беовульфу. Левый глаз его припух от удара Хандскио. Олаф был явно озадачен вопросом.

— Отлично выбрал, — сказал Виглаф с иронией.

— Олаф, я тебя спрашиваю, готов ли ты сегодня, сейчас схватиться с чудовищем?

Олаф почесал ухо и кивнул на Хандскио.

— X… Х-ха… Х-хандскио п-п-первый начал.

Хандскио тотчас повернулся в сторону Олафа и обвинительно ткнул в него корявым пальцем.

— Чё? Ты меня обвинил в склонности к овцам и свиньям, как к милым подружкам, и говоришь, что я начал? Я те щас еще врежу!

— Я не о вашей драке, — перебил Беовульф. — Я спросил Олафа, готов ли он к бою с чудищем. Виглаф беспокоится, что ты не сосредоточился, Олаф.

Олаф продолжал все так же чесать ухо, но вид у него был еще более озадаченный, чем мгновением прежде… Он замигал обоими глазами, сначала правым, потом левым.

— Г-г-глаз у меня в норме. Т-т-так, с-синяк. Вс-с-се вижу.

— А ты, Хандскио?

— Беовульф, этот идиот сказал, что я свиней и овец трахаю! Ты бы ему за это тоже врезал. И не говори, что нет, я тебя знаю.

— Н-н-ничего я п-п-про сы… сы… свиней н-н-не говорил. — Казалось, что Олаф сейчас оторвет свое ухо.

— Короче, ты только подтвердил мои опасения, спасибо, — проворчал Виглаф Беовульфу и повернулся в сторону зала. В зале перед ним никого не осталось, один костер еще ярко пылал, бросая странные тени и беспокойные отблески на стены.

— Ты слишком уж много беспокоишься, Виглаф.

— Конечно, беспокоюсь. Это моя работа. — Виглаф услышал подозрительный шум со стороны Хандскио и Олафа и прикрикнул на них: — Хватит! Прекратите базар и займитесь делом. Возьмите еще цепей и укрепите засов.

— Ты же сам говорил, что ничто его не сдержит, — напомнил Беовульф.

— А ты говорил, что, чем больше цепей, тем больше шума. Тревожный колокол все же.

— Что бы я без тебя делал, Виглаф…

— Потерялся бы и заблудился бы. Бродил бы где-нибудь во льдах. Без штанов.

— Конечно, — засмеялся Беовульф и вылез из штанов.

— Я уже сказал тебе, что ты рехнулся, или забыл?

— Нет, не забыл.

Он взял со стола свой плащ, свернул его, уселся на пол, затем улегся и подложил сверток под голову.

— Спокойной ночи, дорогой Виглаф. — И закрыл глаза.

— А пока ты спишь, чем нам развлекаться?

Беовульф снова открыл глаза. Над ним по балкам и потолку зала плясали зловещие отблески пламени. В игре света и тени нетрудно было представить себе метание каких-то чудовищ, демонов, призраков.

Беовульф посмотрел на Виглафа, ждущего ответа.

— А вы для меня спойте.

— Спеть? — Виглаф сделал вид, что прочистил уши, чтобы лучше слышать.

— Точнее, не для меня, а для него. И погромче. Чтобы заглушить молот Тора.

— П-п-п-петь? — спросил подошедший к Пиглафу Олаф. — П-п-п-песню п-п-п-петь?

— Помните, что этот хорек Унферт сказал? Что Грендель приходит на их веселье.

— Мы поем, и это чучело подтягивается на шум, — подхватил Виглаф.

Беовульф кивнул и снова закрыл глаза.

— Не совсем я понимаю, но, видать, звуки людского веселья этому бедняге не в радость. Как соль на открытую рану. Что ж, я ему сочувствую.

— Была у меня однажды жена такая, — подхватил закончивший возиться с лебедкой Хандскио. — А потом ее медведь задрал.

— Ра-ра-раньше в-в-волк е-е-её д-драл, — заметил Олаф.

— Ну, волки съели. Не помню. Неважно. Терпеть не могла она, когда кто-то пел, орал, веселился. Она сразу зверела. Но на овчине хороша была. Тоже зверь. Вроде была она из вандалов [46] .