Я прокашлялся.

– Но... у меня нет с собой медицинских инструментов. Я съезжу в Долорес и...

– Нет времени, падре. У нас есть острая пила.

Острая пила. !Mar'ia Madre de Dios!

– Вы хотите, чтобы я?.. Я?.. – От вони у меня выворачивало внутренности. И не только от вони.

Внезапно что-то потянуло меня за подол, и я снова чуть было не выпрыгнул из рясы. Это оказалась маленькая безобразная собачонка.

– Это Писо, собачка моего мужа. Он ее очень любит.

Тут кто-то постучал, вернее, даже забарабанил в дверь.

– Это Руперто, – сказала хозяйка.

Поджав губы, она подошла к двери и открыла ее. Руперто ворвался в спальню и, проигнорировав мачеху, бросил взгляд на своего отца.

– Он еще дышит, – констатировал молодой человек.

– Падре отрежет ему ногу. Это единственный способ спасти его, – торопливо заявила будущая вдова.

– Да, я понял, – буркнул Руперто. – Но каковы в таком случае шансы на благоприятный исход? Я слышал, мало кто выживает после ампутации.

– Все в деснице Господа нашего, – прокаркал я.

– Так не забудьте же, – угрюмо промолвил Руперто, коснувшись висевшей на поясе шпаги, – попросить Господа сотворить одно из тех чудес, которые вас прославили. Это в ваших интересах.

– Падре нужна острая пила, – сказала без пяти минут вдова.

– Лучше пригласить цирюльника. Я не хирург. – Я отчаянно пытался вывернуться.

– Вы единственный медик, который у нас есть, – заявил Руперто. – А уж пила для вас у меня найдется.

Vaquero принес хозяину пилу, а тот вручил ее мне. Я взял пилу с содроганием и чуть было не выронил этот чертов инструмент.

– Вы в порядке, падре? – спросила жена. – Вы вспотели и весь дрожите.

– Я подхватил лихорадку, – прохрипел я, таращась на пилу.

Металлическое полотно с острыми зубьями, все в засохшей крови – наверняка этой штуковиной разделывали коровью тушу. Я никогда в жизни вообще ничего не пилил, и вот теперь мне предстояло...

Oх, mierda!

«Мне нужен священник. Я хочу исповедаться в своих грехах, получить отпущение. А еще мне нужно выпить, причем выпить как следует».

Четыре человека принесли длинный стол и положили на него моего пациента, так что его ноги свисали через край.

После того как под больную ногу подставили тазик, я хриплым, дрожащим голосом велел всем убраться из комнаты.

Все послушно вышли. Я закрыл дверь, запер ее на ключ, некоторое время постоял, весь дрожа и привалившись к двери спиной, чтобы хоть чуточку собраться с духом, и затем на ватных ногах, с пилой в трясущейся руке, подошел к столу. Когда я наклонился над больным, он снова открыл глаза и, пробормотав что-то невнятное, закрыл их опять.

В дверь неистово забарабанили. Я распахнул ее в надежде на то, что Господь откликнулся на мою мольбу о спасении.

– Разве вам не нужна жаровня, падре? – спросил Руперто. За его спиной стояли два человека, державшие железное ведерко, наполненное тлеющими угольями, из которых торчал стальной прут. – Чтобы остановить кровотечение, – пояснил он.

– Конечно, – хрипло промолвил я. – Что ж вы так долго?

Другие слуги принесли каменную плиту кузнеца, а люди, державшие жаровню, поставили на нее ведерко с горящими углями. После того как они вышли, я снова запер дверь.

Неужели от меня и впрямь ждут, что я отпилю человеку ногу и прижгу культю каленым железом, чтобы остановить обильное кровотечение?

Осторожно приблизившись к столу с пилой, как будто подкрадывался с дубинкой к змее, я сдвинул покрывало и убрал повязку, обнажив ногу. В результате зловоние усилилось, и меня замутило так, что чуть не вырвало, не говоря уж о слабости в коленях. Деваться, однако, было некуда. Собрав все силы и смелость, я трясущимися руками взялся за деревянную ручку пилы, приложил зубчатый край стального лезвия к плоти левой ноги умирающего, как раз над коленом, закрыл глаза и начал бормотать то, что я помнил из молитвы, которую мне вдалбливали в голову в семинарии десять лет тому назад. При этом, в такт молитве, я двигал пилой взад-вперед, не глядя на ногу, но чувствуя, как лезвие погружается в плоть.

Через некоторое время зубья неожиданно заскребли по столешнице, а нога со стуком упала в тазик. Я открыл глаза и уставился на дело рук своих – отпиленную часть ноги в наполненном кровью тазу и жуткую культю, страшный обрубок, из которого в тот же таз толчками вытекала кровь.

Схватив кочергу, я поднес к культе раскаленную сталь, чтобы прижечь рану и остановить кровотечение. До сих пор, на протяжении всей операции, тело несчастного бессознательно содрогалось, но стоило мне коснуться кочергой культи, как все прекратилось. В гортани больного что-то булькнуло, лицо его внезапно разгладилось, изо рта со свистом вырвался воздух. То был его последний вздох.