– Этот запрет позволяет Испании сбывать нам по грабительским ценам вино, которое на вкус вроде ослиной мочи, – вздохнул я. – Но наверное, этот священник имеет особое разрешение от вице-короля.

– Ничего подобного, я слышал об этом падре. Знаешь, что о нем говорят в столице: дон Идальго прославился как защитник индейцев, но он постоянно ходит по лезвию бритвы. Рано или поздно эти нелегальные промыслы прикроют, а его самого примерно накажут.

Я усмехнулся.

– Можно подумать, будто несколько бочек вина, дюжина горшков или что-то в этом роде создают угрозу королевской власти.

– Еще как создают, не масштабами, конечно, но самим фактом своего существования. Падре хочет доказать, что пеоны ничуть не хуже испанцев, надо только дать им равные возможности: обучить и все такое. Ты вот вырос среди гачупинос. Интересно, как бы отреагировали твои знакомые, скажи кто-нибудь, что индейцы и метисы им равны?

Этот вопрос не нуждался в ответе. Мы оба знали, что по приказу вице-короля людей душат в застенках и за куда меньшую ересь.

– Брат Хуан, попомни мои слова: в один прекрасный день инквизиция доберется до падре и положит конец его начинаниям. А сам он закончит свои дни на эшафоте или на костре. И давно бы уже закончил, но до поры до времени его защищают удаленность этого захолустного городишки да духовный сан.

Лизарди снова направился к священнику, а Марина так внимательно посмотрела на мои сапоги, что я не выдержал: поджал губы и с вызовом взглянул нахалке прямо в глаза. А она сказала:

– У вас поразительные способности к языкам, сеньор.

Не поняв, чем вызван вдруг такой комплимент, я клюнул на наживку из лести:

– Мои скромные познания позволяют мне говорить по-французски, по-латыни и на языке местных индейцев. Но откуда вам это известно?

– Я имела в виду совсем другое: у вас типично колониальный выговор, и вам хорошо известны все местные словечки. Ну а если вы, как говорите, по прибытии из Испании овладели еще и языком индейцев – за столь короткое время... – Она одарила меня многозначительной улыбкой, от которой у меня внутри все похолодело. Похоже, эта не в меру смышленая особа раскусила, какой из меня монах.

Я отвел глаза и отвернулся, намереваясь присоединиться к Лизарди и падре. И в этот самый момент меня вдруг словно громом поразило: я вспомнил, где видел дона Идальго раньше.

Он был тем самым священником, сопровождавшим Ракель, который в день смерти Бруто заступился за попрошайку l'epero.

Мы ужинали у дона Идальго, и Марина тоже была там – как гостья. Был ли я удивлен тем, что она не служанка? Пожалуй, хотя у этого падре вообще все было необычно. Начать с того, что наш хозяин пригласил на ужин свою подругу-актрису: он финансировал постановку пьесы, где она играла главную роль.

Признайтесь, много вы встречали священников, которые занимались бы постановкой пьес, а? Вот то-то и оно!

В числе других гостей были молодой послушник-ацтек, который готовился к принятию духовного сана, и креол, владевший самой большой гасиендой в окрестностях. Ну и еще два священника, тоже креолы, которые специально приехали из Вальядолида, чтобы обсудить с падре возможность открытия индейских промыслов в своих приходах.

Послушник, Диего Райю, был общительным молодым человеком с проницательным взглядом и славной улыбкой. Он рассказал мне, что уже прошел подготовку для принятия духовного сана и теперь ожидает решения церковных властей: священники-индейцы были редкостью у нас в колонии.

Дон Роберто Айала, владелец гасиенды, поглядывал на Марину и молодого послушника с таким презрением, что было очевидно: сам он подпустил бы их к своему обеденному столу разве что с подносами.

Вскоре один из гостей-священников заметил, что дом падре следует назвать Francia Chiquita, или Маленькая Франция, подразумевая под этим, что именно Франция является для всего мира маяком в области наук и искусств. После этого разговор перешел на литературу с философией, и у меня создалось впечатление, что меня окружают одни сплошные Ракель. Исключение составлял, пожалуй, лишь дон Роберто, который пребывал в столь же блаженном невежестве, что и я.

После ужина падре попросил свою подругу-актрису, Марину и послушника разыграть сценку из пьесы «El s'i de las ni~nas» («Когда девушки говорят “да”»), написанную Фернандесом де Моратином. Как я понял, речь там шла о том, что между двумя поколениями – старшим, закосневшим в догмах, и молодым, бунтующим – не существует взаимопонимания.

Сюжет вкратце сводится к следующему: пятидесятидевятилетний богач хочет взять в жены хорошенькую шестнадцатилетнюю девушку. Ситуация осложняется тем, что она, будучи влюблена в некоего молодого человека, даже не подозревает, что он – родной племянник ее престарелого жениха. Да и дядюшка с племянничком тоже оба не ведают, что стали соперниками. Происходит множество различных событий, но заканчивается все счастливо – богатый дядюшка разрешает племяннику жениться на любимой девушке.

В том, что немолодой богатей вознамерился взять в жены девицу, которая годится ему во внучки, я не усмотрел ничего необычного; такое случается сплошь и рядом. Но вот когда он вдруг по доброте душевной взял да и уступил предмет своего вожделения племяннику, это показалось мне столь же фальшивым, как и те рыцарские романы, что не на шутку взбудоражили бедолагу Дон Кихота. В реальном мире старик, будучи при деньгах, преспокойно уложил бы девчонку к себе в постель, а молодого родственничка, чтобы не путался под ногами, спровадил бы куда-нибудь подальше. Желательно на войну, на верную смерть.