Вернемся теперь в Петербург, на Васильевский остров в кабинет Ивана Михайловича, где была написана статья «Нефть».

Из всего его дореволюционного наследства это, пожалуй, самая богато иллюстрированная цифровым материалом, таблицами, историческими справками, самая смелая и, наверное, трагическая статья. В наше время она представляет лишь биографический интерес, весь ее справочный фонд устарел. Трудно определить ее жанр. Скорее всего — научная публицистика. Редкий, согласитесь, жанр.

Начинается «Нефть» следующим тревожным и крутым размышлением:

«Развитие производительных сил страны — это не только лозунг переживаемого момента, объединивший всех сознательных граждан нашей родины, — это гораздо больше временного лозунга — это альфа и омега нашего независимого государственного бытия. Если мы сумеем действительно развить наши производительные силы и реализовать наши скрытые великие возможности, вера в которые жива у каждого из нас, нашу родину ожидает великое будущее. Если же мы дальше провозглашения лозунгов, как бы ярки они ни были, не пойдем и не сумеем их содержание воплотить в живую кипучую работу, направленную на развитие и укрепление всех созидательных и творческих сил страны и использование ее богатых естественных ресурсов, мы будем обречены идти в хвосте цивилизованного мира, в вековом экономическом рабстве у наиболее культурных и дееспособных народов. Ходом истории мы будем отброшены и увеличим число отсталых и некультурных народностей, которым нет счастья под солнцем, где переживает и развивается наиболее приспособленный и вооруженный для борьбы».

Подробно рассмотрев прошлое нефтяного дела, Иван Михайлович переходит к характеристике всех районов, в которых к тому времени развивалась добывающая промышленность. Снова возвращается он к вопросам правово-юридического толка, уже раз поднятым им в статье о методах исследования нефтяных месторождений: «В правовое сознание промышленных сфер должна быть внушена и законодательно оформлена в качестве незыблемой нормы мысль, что всякое месторождение полезного ископаемого, независимо от формы владения той частью поверхности, откуда ведется разработка и выемка, представляет не только арендную или частную собственность данного лица или фирмы, но и национальное достояние, подлежащее не только охране и надзору со стороны государства в отношении правильности и безопасности его разработок, но и попечению о его научной обследованности».

«Горный устав в целом, — писал Губкин, — далеко отстал от жизни и нуждается в коренном пересмотре на основах реальной охраны месторождений полезных ископаемых, на которые должен быть установлен твердый взгляд, как на национальное достояние, подлежащее контролю и охране государства, в чьих бы руках они ни находились». Статья содержит длинный ряд тщательно продуманных мероприятий, касающихся расширения процесса нефтедобывания, изучения недр, правового положения геолога, рационального использования нефти и ее продуктов.

Но кому предназначались тщательно обдуманные рекомендации? Кто их мог осуществить? В условиях капиталистической раздробленности индустрии и безответственности царского правительства — никто. Губкин выступает не просто кал ученый, но как ученый с государственным мышлением. И вот эта-то государственность его мышления никому не была нужна и пропадала втуне. И Губкин это сознавал и мучился этим.

Он перерос то дело, которым занимался. Ему уж порой становилось душно в стенах консервативного Геологического комитета. Он задумывался о возрасте. «Я стар», — нередко жаловался он жене. Для настоящей работы ему нужны были тысячи людей, лаборатории, экспедиции. Он хотел разведать все недра Руси! Но это, казалось ему, совершенно неосуществимая, беспочвенная мечта…

8 июля 1913 года в длинном письме, отрывки из которого мы уже приводили, он о себе заметил:

«В глубине души я чувствую еще, что энергии у меня непочатый край. Чашу жизни я еще не выпил до дна».

О, как он был прав!

Сколько еще впереди предстояло открытий, сколько споров и путешествий, много дум, много свершений и долго еще предстояло ему пить из чаши жизни…

Начинается последнее двадцатилетие, последняя треть этой удивительной жизни.

Начинается двадцатилетие, совокупностью дел, решений, посягательств и давшее явление — Губкин.

Иногда задаешься нелепым и, может быть, кощунственным вопросом, а что было бы, что в памяти бы людской осталось, оборвись эта жизнь в пятнадцатом или шестнадцатом, скажем, году? С детскую ладошку величиною камешек, летящий со скалы, способен просто перечеркнуть все надежды и планы, это каждый геолог знает… А сколько опасностей подстерегало пароход, на котором возвращался Иван Михайлович в Европу из Штатов? Мины, немецкие подлодки…

(Лишь одно предположение кажется почти абсурдным: то, что он мог остаться за границей. Между тем он выслушал немало лестных предложений от нефтяных заправил американского Запада и немало угроз от русских политэмигрантов в Стокгольме. Некто Фосс, средней руки инженер-металлург, сопровождавший вместе с угольщиком Снятновым Ивана Михайловича в его поездке за океан, поддался уговорам и запросил у американцев политического убежища. Губкин и Снятков немало помыкались в шведской столице, прежде чем удалось сговориться с капитаном небольшого траулера, направлявшегося в Мурманск. Сами перетащили на судно ящики с книгами и образцами горных пород, закупленными в США. Каково же было удивление путешественников, убежденных, что на Родине про них в этакое-то время, кроме родных и друзей, все забыли, когда они, стоя на борту, увидели, что на пристани их встречают! Оказалось, что из Стокгольма кто-то передал об отъезде ученых, и юная Советская власть позаботилась о встрече, «…у представителей Мурманского Совета нашлось время встретить приехавших ученых, помочь им достать теплушку для привезенной из Америки геологической библиотеки и архива, а самих ученых усадить в купе международного вагона. Я никогда не забуду волнения, которое я испытал, ступив на родную землю, волнения, возросшего при виде ласкового и заботливого приема, оказанного нам».)