11 мая 2012

Ночью приходили кошмары. Все на один манер – горько пахнущие облака чего-то бесцветного набрасывались на Антона, облепляли лицо, набивались в ноздри и рот, лезли в глаза и уши. Он не мог вдохнуть. Чувствовал, что ноющие пальцы раздирают простыню, но вынырнуть из сновидения был не в силах. Что-то прижимало его затылок к подушке и скребло по горлу. Невыносимо болели ноги. Казалось, вокруг лодыжек и коленей стягивается узлами простыня, да так, что трещат кости. Горло спазматически сокращалось, но не издавало ни звука. В безмолвной тишине, сегодня сдобренной шепотом морских волн, Антон встречался с теми, кого убил.

Маленькие девочки и мальчики с веселым звонким смехом бежали к нему вприпрыжку. Они кружились, корча ему рожицы. И растворялись в бесцветном тумане.

Беременные женщины приветливо улыбались. Одна из них, очень похожая на жену Антона, указывала на свой живот: подойди, можешь послушать – ощути, как шевелится новая жизнь. Аркудов не шел – кровать держала крепко, беспомощно разводил руками. А женщина, обидевшись, отступала в туман.

Старики, инвалиды, молодые парни и симпатичные девушки. Все были здесь. Он видел каждого, кого убил. Он разговаривал с ними, просил прощения. И они прощали – улыбались, хлопали его по плечам, дразнились и жали руку. Но уходили только под утро. И даже при свете дня, с трудом разлепив глаза, Антон был уверен – они где-то рядом, более реальные, чем во сне. Какая-то частичка от каждого убитого поселилась в нем, напоминая о себе после заката.

Так продолжалось шестую неделю. Ученый сильно похудел и осунулся. Не помогало даже снотворное, которым его в немереных количествах пичкал полковник.

– Потерпи, малыш, – по-отцовски приговаривал силовик, стоя в дверях каюты. – Еще немного, и ты поправишься. Ген-изменение ни у кого бесследно не проходит, а все же от него никто не откинул копыта. Наоборот, все мы на порядок сильнее и крепче любого человека. Не такие, конечно же, как Отцы, но любого в морской узел завяжем.

Говоря что-то еще про ген-изменение, полковник обычно выволакивал Антона на палубу и заставлял несколько часов полежать в шезлонге.

– Любуйся просторами, малыш…

Аркудов полностью отгородился от мира. Он смотрел на горизонт, где над морскими пределами поднимался кровавый солнечный диск, но видел вместо него гигантский черный глаз. Он убил десятки тысяч людей с сомнительной целью – чтобы этот глаз никогда не увидел его. Но в то же время чувствовал: убийство не помогло. Планета Нибиру, окруженная километрами силовых полей-облаков, возможно, частично существующая в другом измерении, все равно придет, ее не остановят жалкие горстки Отцов.

Антон подслеповато прищурился, не пытаясь заслониться от восхода. Следом за солнцем из морских волн восставали призрачные фигуры. Смеющиеся мальчики и девочки, беременные женщины…

Руки полковника оттащили Антона от поручней и повели обратно в каюту. Бессознательно Аркудов отметил, что плечо и бок Павла Геннадиевича под курткой-ветровкой прикрывают белоснежные повязки. Его ранили? Но когда?

В памяти неохотно возникло воспоминание.

Крутой склон горы. Рядом со входом в логово песиголовцев, за которым начинался спуск к убежищу, лежало тощее скрючившееся тело. Антон впервые увидел вблизи одну из своих жертв – дед-проводник умер в страшных мучениях.

Дальше был вертолет и люди полковника. Все живые, словно темное излучение Звена обошло их стороной. Слова Павла Геннадиевича: «Как видишь, мы имеем некоторое преимущество перед обычными смертными».

И громкий хлопок, ударивший по барабанным перепонкам с такой силой, что Антон надолго перестал что-либо слышать.

Стреляли ракетой – со стороны деревни приближался темно-зеленый МИ-24, словно виноградными гроздьями, увешанный тяжелыми орудийными подвесками. Снаряд угодил в скалу далеко от вертолета полковника. Скорее всего выстрел был предупредительным.

Подавленный и оглушенный, Антон едва соображал. Он смутно видел, как суетятся бойцы Павла Геннадиевича. Промелькнула мысль, что хлипкие автоматики вряд ли смогут остановить вражескую махину, тем более на дистанции в несколько километров. Но потом Антон очень удивился. Полковник выволок из вертолета какой-то рундук и вытащил оттуда замысловато изогнутую трубку; очень тяжелую, судя по красному от напряжения лицу силовика – кажется, вещица была сделана из камня. Повернувшись в сторону противника, Павел Геннадиевич даже не прицеливался. Блеснула красно-коричневая молния, потянуло серой и гнилью. По надвигающемуся врагу ударила змеевидная полоса, он не взорвался и не треснул – просто превратился в пылающий шар оплавленного металла.

Антона стошнило прямо на подножку. В бессознательном состоянии его уложили на пол, плавный подъем ознаменовал, что вертолет куда-то двигается.

Лежа на рифленом металле, Аркудов радовался, как ребенок, что не видит с высоты опустевших городков и поселков. Однако воображение подсовывало страшные картины: усеянные телами улицы, разбитые машины, надолго умолкнувшие детские сады и школы… Восемьдесят пять тысяч шестьсот четыре человека, убитые по его согласию.

Он забился в самый дальний угол под сиденья и тихо подвывал. А может быть, выло в ушах?