— Речь не о Тейске. Они подписали пятилетний контракт на поставку ста тысяч тонн русской нефти в год в порты Константинополя, Порт-Саида и Коломбо.

— Но… А как же Тейск? — севшим голосом спросил Гольдер.

— Никак.

— Понимаю.

— Мне сообщили, что «Амрум» дважды посылала эмиссаров в Москву, но ничего не добилась.

— Почему?

— Спрашиваете почему?.. Да потому, что Советы хотят получить от США заем в двадцать три миллиона золотых рублей, а «Амруму» пришлось купить трех членов правительства, в том числе одного сенатора. Это был перебор. Кроме того, они спровоцировали кампанию протеста в прессе, обкрадывая друг друга.

— Вот как?

— Да.

Он многозначительно кивнул.

— «Амрум» заплатила за историю с нашими персидскими участками, Гольдер.

— Вы возобновили переговоры?

— Естественно. Сразу же. Мне нужен был весь Кавказ. Хотел получить монополию на очистку и быть эксклюзивным поставщиком русской нефти и нефтепродуктов.

Гольдер усмехнулся:

— Перебор, как вы изящно выразились. Они не любят давать иностранцам слишком большую экономическую — а следовательно, и политическую — власть.

— Глупцы. Их политика меня не интересует. Каждый человек свободен у себя дома. Впрочем, внедрись я туда, они не стали бы слишком активно совать нос в мои дела, могу в этом поклясться.

Гольдер рассуждал вслух:

— Лично я… начал бы с Тейска и Арунджи. Потом, чуть позже, постепенно… — он сделал неопределенный жест рукой, — собрал бы все воедино… все… весь Кавказ… всю нефть…

— Я за тем и пришел, чтобы предложить вам вернуться к делам.

Гольдер пожал плечами:

— Нет. Я вышел из игры. Я болен… наполовину мертв.

— Вы сохранили тейские акции?

— Да, — с колебанием в голосе ответил Гольдер, — сам не знаю зачем… Теперь их можно продавать на вес…

— Вы правы, если концессию получит «Амрум», и будь я проклят, если они вообще хоть что-то будут стоить… Но, если выиграю я…

Тюбинген замолчал. Гольдер покачал головой.

— Нет, — повторил он с мукой в голосе. — Нет.

— Но почему? Вы нужны мне, а я вам.

— Знаю. Но я больше не хочу работать. Не могу. Я болен. Сердце… Если не отойду от дел, просто умру. Не хочу. Во имя чего? Мне теперь немного нужно. Только жить, дышать.

Тюбинген покачал головой:

— Мне семьдесят шесть. Лет через двадцать-двадцать пять, когда забьют все тейские скважины, я буду лежать в земле. Иногда я об этом думаю… Например, когда подписываю договор сроком на девяносто девять лет… К тому времени не только я, но и мой сын, и мои внуки, и их дети предстанут перед Господом. Но род Тюбингенов не прервется. Я работаю на своих потомков.

— Я один в целом свете, — сказал Гольдер. — К чему надрываться?

— У вас, как и у меня, есть дети.

— Я один! — с силой повторил Гольдер.

Тюбинген закрыл глаза:

— Остается дело.

Он медленно поднял веки и повторил, глядя сквозь Гольдера:

— Дело… — В его глухом низком голосе прозвучало воодушевление — так человек говорит о своей тайной страсти, о том, что ему дороже всего на свете. — Начатое с нуля… поставленное на ноги… созданное на века…

— А что останется мне? Деньги? Они того не стоят… В могилу их с собой не унесешь…

— Бог дал, Бог взял. Да будет благословенно Его святое имя, — монотонной скороговоркой произнес Тюбинген с неповторимой интонацией пуританина, с младых ногтей обученного Священному Писанию.

Гольдер вздохнул:

— И все равно — нет.

— Это я, — сказала Джойс.

Она подошла вплотную, но Гольдер не пошевелился.

— Ты что, не узнаешь меня?

Она выкрикнула, как делала в прошлой жизни:

— Папа!

Он вздрогнул и опустил веки, словно слишком яркий свет ранил ему глаза, вяло протянул руку, едва коснулся пальцев дочери, но так ничего и не сказал.

Она подтащила табурет к его креслу, села, сняла шляпку, привычным движением встряхнула волосами — Боже, как хорошо он знал, как любил этот жест! — и замерла, пришибленная и безмолвная.

— Ты изменилась, — нехотя произнес он.

— О да… — Джойс неприятно улыбнулась.