Шрифт:
Ситуация, безусловно, требовала разъяснения. И государство поступило по-иезуитски изворотливо. Оно не стало регулировать право, выведя его «за рамки» реальной жизни. Оно отрегулировало быт. И бытом определялся закон, а не законом — быт, как должно.
Мотив был найден ещё Петром: военные нужды. Ведь заводы изготовляли пушки. Да ещё очень помогли «башкирцы», которые до 1755 года не прекращали яростную борьбу за национальную независимость. Ну и крестьяне-бунтовщики тоже помогли: надо же их держать в узде! Для самооправдания власти пригодились даже сосланные на Урал каторжники: ведь требуется войско, чтобы охранять остроги. И Урал, сердце державы, чуть ли не самая удалённая от всех врагов провинция, был милитаризирован, как осаждённая крепость. Тотальная милитаризация — второй признак «горнозаводской цивилизации».
Горными округами командовали генералы. Горными заводами — офицеры. Горное управление (Обер-бергамат) являлось штабом. Гражданские власти, все эти губернаторы и бургомистры, в расчёт не принимались. Горное дело считалось частью военного дела. Даже петровская Табель о рангах для горного дела имела специальный аналог «под армию»: шихтмейстер приравнивался к прапорщику, берг-гешворен к подпоручику, гиттен-фервальтер к поручику, маркшейдер и бергмейстер к капитанам, обер-берг-мейстер к майору… На Урале все инженеры были офицерами, а половина заводов — крепостями. По какому праву? — мог бы спросить наивный либерал. И получил бы ответ: по праву военного положения!
Например, Екатеринбург, горная столица, вовсе не имел своего гражданского управления, а обязанности городничего всегда выполнял горный начальник — офицер.
Жизнь строилась не по закону, вырастающему из традиции и понятий о справедливости, а по Горному уставу, порождённому ситуацией. Какова была жизнь «подданных»?.. А какова она может быть при военно-полевом суде, «по закону военного времени»? И трудовой пот на Урале всегда был кровавым.
Мамин-Сибиряк в очерке «Город Екатеринбург» пишет: «Здесь всё было подтянуто на военную ногу, даже больше — горный корпус своей солдатской выправкой и муштрой далеко оставил за собой военных людей по профессии и мог сделаться опасным конкурентом настоящих парадных полков. Рассадником этого направления служил институт корпуса горных инженеров, двести воспитанников которого, составляя две роты, проходили всю школу фронтового учения при полной военной амуниции и ружьях. Получились настоящие николаевские фронтовики с солдатской вытяжкой. Вот из таких военных людей и составлялось начальство. Интересна роль главного горного начальника: он был главным командиром и хозяином заводов, директором горного правления, командиром и инспектором трёх линейных оренбургских баталионов, находившихся на заводах; подчинённый министру финансов, он имел обширную военную власть, так что его права относительно решений военно-судных дел по линейным баталионам равнялись правам начальника дивизии; так как горные инженеры относительно суда и дисциплины подлежали законам военным, для исполнения каковых при горном правлении существовал специальный горный аудиториат, с прокурором и презусом, то сентенции этого суда утверждались главным горным начальником… но этого мало — всё городское управление находилось под его непосредственным контролем и даже определение священно- и церковнослужителей делалось местным архиереем по предварительному сношению с горным начальником. Одним словом, это была обширная и своеобразная власть, какая даётся только военным генерал-губернаторам в областях, объявленных на военном положении».
Горные уставы были главными документами, регламентирующими горнозаводскую жизнь, — так сказать, «горной конституцией». Правда, не всегда они были продуманны, и не всегда законотворческая инициатива «с мест» получала государственную поддержку.
Например, власти игнорировали проект Горного устава, созданный Татищевым в 1735 году. А в 1755 году Берг-коллегия озадачилась созданием нового «Горного уложения». Для его написания с Урала были вызваны горный инженер Григорий Клеопин, приказчик Кушвинского завода Федот Лодыгин, приказчик Юговского завода Козьма Ломтев и рудознатец из деревни Кояново Исмаил Тасимов. Возглавил комиссию горный начальник Никифор Клеопин. Под его руководством комиссия провела столь сложную и глубокую работу, что петербуржское чиновничество просто не смогло осмыслить её значения и потихоньку распустило комиссию Клеопина без всяких «законодательных последствий». Отдельные пункты и мнения из наработок комиссии Клеопина впоследствии вошли в другие горные документы.
Но удалённость заводов от властей, неистребимое мздоимство чиновников и личные связи заводчиков часто позволяли обходить стороной любые законы, не только горные. Одной из целей пугачёвщины на Урале было, к примеру, восстановление хотя бы той законности, которая была оговорена в Горных уставах.
Причём правила Горных уставов касались не только технологий, законов и финансов. Власти пеклись и о моральном облике заводчан. Например, в 1735 году заводскими священниками по приказу начальства была проведена перепись работников, посещающих храмы, для выявления и наказания уклоняющихся от «душеспасительного» образа жизни. Традиция «попечения» властей о «христианском» отношении заводчиков к работным людям всегда была присуща лучшим горным инженерам России. Скажем, уже в 1867 году окружной ревизор И. М. Белоносов после инспекции приисков Гороблагодатского горного округа потребовал от хозяев вести работы так, как «этого требует горное искусство и совесть для сохранения жизни рабочего класса».
Конечно, не все горные инженеры и горные начальники «коррумпировались». Было бы вопиющей несправедливостью объявить «горнозаводскую цивилизацию» государством мафиозных кланов, живущих «по понятиям». И всё же, и всё же… Частные горные заводы начали срастаться с властью ещё со времён дружбы Петра I и Никиты Демидова. И срослись так, что разорвать их сделалось невозможно. Мамин-Сибиряк писал: «Горные инженеры соперничали в мотовстве и роскоши с миллионерами, шампанское лилось рекой, крепостная военная музыка играла мотивы из „Белой дамы" и,Le diable amoureux", а результатом этого общего веселья явился ряд счастливых браков, завершивших собой кровную связь горного чиновного мира с екатеринбургскими миллионерами».
Государство через домны горных заводов так сплавилось с бизнесом, что считало Урал своей собственностью. А потому потакало во всём. Третий признак «горнозаводской цивилизации» — масштабная протекция государства. Горные начальники подчинялись напрямую лишь Сенату и Государю. Целый блок законов, вопреки декларируемым правам, был направлен на укрепление уральских заводов. Берг-привилегия 1719 года — только один из них. Протекция государства простиралась до самого «низа» вольного общества. Скажем, дворянину, работающему на горном заводе, от казны полагалось бесплатно 10 дворов крепостных крестьян, а не дворянину — 5 дворов.
В 1721 году, когда Россия стала империей, первым указом новоиспечённого императора Петра был указ об отсылке пойманных «гулящих людей» не хозяевам, а именно на заводы. Причём те беглые, кого заводчики изловили до указа или вообще удерживали у себя незаконно, признавались неподлежащими возвращению бывшим хозяевам. В 1723 году вышел ещё и указ о запрещении выплавки металла в «мелких печах» — так государство боролось с конкурентами, не включёнными в круг сверхбогатых «братьев по бизнесу». Тогда же появилось и правило о «заповедности лесов». Приписка крестьян к заводам и посессионное право — законодательные акты из того же смыслового ряда. Урал стал неким «оффшором» XVIII века.