– А этих… Шизов из Кинобеева.

Вообще-то поселок (в пяти километрах от нашего) звался Конобеево. Однако у многих в головах уже угнездилось Кино, так как была там захудалая богадельня, где дожевывали свою последнюю кашу забытые старики киношники. Тихонькая и такая симпатичная старость. На стенах крупные фотографии. Былых лет!.. Даже поклонники с цветами изредка… Приезжали!.. Но и там перемены: лет пять назад киношников неожиданно доукомплектовали целым взводом крепких молодых шизофреников. Тоже люди. Тоже нужна крыша. Их родная больница попросту сгорела.

Петр Иваныч и меня зазывал пойти с ним в Конобеево. (Было известно, что наши соседи-шизы подрабатывают тем, что хоронят.) Пойти к ним надо сейчас же! Не откладывая!..

– Хотя бы похороним ее по-людски.

Петр Иваныч был слишком возбужден. Я заметил… Он никак не мог смириться со смертью Глебовны.

– Не сделав и глотка! Так ведь и померла… Взаперти! А?.. Разве мы люди? Скажи честно… Разве мы – люди?!

Но в Конобеево я с ним не пошел… Лицо Вики… Я не мог думать. Ни о чем. Я стал как юнец! Как девятиклассник! Ее лицо… Ее бескрайняя постель… Ее ритмично качающиеся (при луне) груди… Сейчас в соседней с Викой комнате лежала в гробу уже прибранная ее тетка (недопившая в своей жизни Глебовна). Но она не волновала меня ни на чуть. Я бы легко прошел мимо. Лежит и лежит. И пусть! Уже не читает…

Я спохватывался. Ну да, да, она умерла. Ну пусть. Все умрем… Я начисто забывал ее. Спокойно, по-мужски.

Зато мой Петр Иваныч был сам не свой. Распалился. Он вдруг сказал, что у меня нет сердца.

– Не пойдешь? – переспросил.

– Не.

Иваныч не сомневался, о чем бедная Глебовна день и ночь думала и тосковала. Особенно по ночам, одна. Такая женщина!.. Ей бы хоть четвертинку! Этот Борис сам-то клюкал и клюкал! Рыбак долбаный! Себя не забывал!.. Четвертинку – и она встретила бы последний свой час с достоинством. Как человек. Нахера ей книги? Жизни ей оставалось – с воробьиный член. Ее иссушили… Какое, собственно, здоровье эти засранцы собирались ей сберечь?!

В середине следующего дня разбудил шум… Я продрал глаза и высунулся на улицу, там званые из Конобеева шизы… Как раз несли на плечах гроб. Рослые! Четыре здоровенных лба монументально надвигались прямо на меня. Не сворачивая… Со сна это воспринималось круто. Стриженные наголо, суровые молодые мужики. Был какой-то нескрываемый вызов в их жестких взглядах. Шли и в упор смотрели… Как на следующего.

Не сразу, но я сообразил – им всего лишь надо было обойти трудное место. У моего дома… У моего Осьмушника с гробом как-то развернуться… Косогор… А на той стороне непролазного овражка их уже ждала грузовая.

Позади гроба родня, зеваки… Там же плелся мой Петр Иваныч. Скорбный. А вот Вики не видно. Мне стало легче, оттого что ее близко нет. Сердце (мое, как юношеское) уже хотело от красивой Вики отдыха… Сейчас бы ее не видеть. (Хорошо, что она в машине.) А четыре лба торжественно несли домовину теперь не на меня – мимо меня. Но что за лица! Какова поступь. Я так и вспомнил звездное небо над головой.

Я мог бы поклясться, что за мою долгую жизнь это впервые, когда несущие – соответствуют. Когда соответствуют ноше… Исполняют долг. Прямо на моих глазах!.. Когда живые люди (не киношные) несут на плечах гроб… Когда все четверо величественны и достойны гроба.

Отслеживая, я ходил в темноте кругами. Кругами – это самое простое в любовной маете (самое понятное). Если ночь не спишь. Если всё тихо… Можно уйти довольно далеко… Простор завораживает.

При луне шаг нетороплив, но мало-помалу я уходил за пределы поселка. Иногда слишком далеко. Аж до соседних перелесков. (Можно было упустить дорогу из виду. Хотя нет… Отъезжающую машину Бориса я уже умел узнать с расстояния. Легко! По шуму мотора.) А затем вольные круги моих шагов быстро-быстро стягивались. Убывая, круги сходились вновь – сжимались к одной точке. К ее даче.

В темноте я подошел совсем близко. Они не спали… Или прервали сон… На веранде с убавленным светом, отчетливо видные, сидели Вика и Борис. Никуда не уехал. И не собирался сегодня!.. На ночь глядя парочка крепко выпила. Курили. Маленькая лампа светила им едва-едва. (Им хотелось быть в полутьме. На простеньких плетеных креслах.) Транзисторный приемничек вопил:

но и звук приглушили. Им было великолепно. Это чувствовалось! В куполе мягкого света… Тихие ночные минуты, когда мужчина и женщина вдвоем.

Если не считать, конечно, меня. За штакетником, дыша сырой ночной крапивой, я стоял и вглядывался. Изгибающиеся пласты их сигаретного дыма… Дым всплывал… В темное небо. Взгляд мой прицельно замер – так и держался. На ее лице… На ее голых коленях. На огоньке ее сигареты.

Но долго я не выдержал – ушел. Можно сказать, я убежал. Во всяком случае, меня опять быстрым-быстрым шагом унесло за поселок. А уже там полегчало. Сердце расслабилось… Впереди – огромный кусок ночного неба… Я шел и шел.