Дойдя до рощицы, он сам увидел, как там хорошо. Деревья оказались выше и толще. А трава под ними – зеленая, не такая пыльная и выжженная, как наверху, на обочине дороги. Они сели на расстеленное одеяло и по очереди допили остатки воды. Джон поднял голову и оглядел излучину реки. Игрушечный паром мерцал в отдаленном мареве. От машин, ждущих переправы на дальнем берегу, исходили яркие, слепящие глаза, хромовые блики.

– Правда, здесь прохладнее? – спросила она.

– М-м-м... Намного. Ты умница.

Она легла на одеяло и приказала:

– Быстро поцелуй меня.

Он склонился над ней и легонько поцеловал в губы. Рука ее обвилась вокруг его шеи; он отпрянул, пытаясь выпрямиться и сесть. Ее губы набухли и увлажнились. Ему нравились легкие, сухие поцелуи. Именно от таких поцелуев он начинал желать ее, внутри у него закипало безумие. Линда застонала и прижалась к нему всем телом.

– А теперь, – от волнения у нее сел голос, – а теперь, Джон Картер Герролд... Здесь и сейчас, и снова при солнечном свете.

– Твое платье, – запротестовал он. – Оно изомнется. И потом, я не взял... У меня с собой нет...

Она закрыла глаза.

– Ничего страшного.

– Но мы же собирались подождать еще годик, пока...

Из-под сомкнутых век выкатилась слезинка.

– Я думала об этом. Можешь смеяться надо мной, но мне кажется... Именно сейчас благодаря нашей любви мы сможем сделать ребенка со смеющимися глазами, крепенького, загорелого и здорового. А пройдет год, и все, что мы сумеем произвести на свет, – это бледных детишек с грустными глазами, из которых... ушла любовь.

Линда села. Она на самом деле плакала. Потом задрала юбку, стянула платье через голову и снова легла. На ней было только белье – настоящее белье для медового месяца – нечто голубое, нежнейший нейлон и кружева.

И тогда он овладел ею, грубее, чем когда-либо прежде, и она отвечала на каждое его движение; любовь пульсировала у него в висках подобно барабанному бою. Он взял ее с почти шокирующей быстротой, и она отвечала ему с такой же готовностью. И пока они любили друг друга, пока весь мир свелся для них к сплетению их тел, пока все кругом пело песнь любви, он понимал: все, что они делают, – единственно правильно, в их действиях нет ничего грязного и мерзкого... Диана – камень, а перед ним – живая, теплая плоть, ближе которой нет ничего на свете.

Потом они отдыхали, бок о бок, ее голова покоилась у него на плече.

Постепенно к нему возвращалось неудобство, чувство, что они совершили что-то животное, предосудительное. То самое тело, которое какие-то секунды назад было невероятно желанным, становилось невыносимо плотским, неприятно влажным; оно расслабляло.

Он быстро и хрипло сказал:

– Когда... это происходит, мне как-то кисло. Как будто мы сделали что-то не так. Я не знаю. Может, ты и права – насчет той крышки. Что-то внутри меня повернуто не так.

Она открыла глаза и вдруг спросила:

– Сколько у нас осталось денег?

– А? – удивился он. – Наверное, тысячи четыре. Или чуть больше.

– Милый, дядя Дод обойдется без тебя еще немного. Давай отвезем твою мать домой, а потом поедем в Санта-Фе и навестим твоего отца с женой.

Он сел. Ему стало стыдно от сознания собственной наготы. Он торопливо схватил шорты, стал одеваться.

– Мама никогда, ни за что не позволит!

– Разве ты не понимаешь? Твоя странная сдержанность связана с тем, что случилось тогда. Если бы ты пережил более сильное потрясение, я думаю, ты даже, может, стал бы голубым – ну, гомиком.

– Что за нелепая...

– Дай мне договорить. В твоем сознании засела мысль, что женщины – это что-то грязное. Любить женщину тебе немного неприятно. Ты любишь меня. До сих пор наша любовь была достаточно сильна и сама заботилась о нас. Но пока мы не докопаемся до сути, у нас с тобой не получится хорошей жизни. Прошу тебя, Джон.

– Мне не о чем говорить ни с ним, ни с той женщиной. После того, что они сделали...

– Тебе не о чем говорить с ними, но, может быть, тебе есть чему у них поучиться. Наверное, их любовь, узаконенная или нет, достаточно сильна, раз она длится уже пятнадцать лет, я не удивлюсь, если мы найдем в них что-то особенное, освежающее. И вот что я заметила. Ты все время твердишь, будто он «сбежал» с той женщиной. Однако, судя по твоему рассказу, он уехал с ней совершенно открыто, после того как два года пытался уговорить твою мать дать ему развод.

– Одевайся, – резко приказал он.

– Пора прикрыть мерзкую женщину. Завернуть ее в покрывала. Спорим, ты бы охотно превратил меня в старую матушку Хаббард из детского стишка, которая носит длинные балахоны, если бы считал, что так сумеешь с этим покончить.

– Заткнись!

– Вот видишь, ты злишься, значит, я угадала верно. Слушай, Джон Картер Герролд, вот тебе мой ультиматум! Или мы едем к твоему отцу, или я ухожу от тебя.

– Ты что, шутишь?

– Я в жизни не была серьезнее.