Проходит много часов, прежде чем я засыпаю.

В Библиотеке Конгресса Лора занимала высокое положение в отделе редких книг и коллекций. В частности, она занималась каталогизацией коллекции Кислака — культурно-исторического собрания, состоявшего из более четырех тысяч редких книг, карт, документов, писем, картин и артефактов по истории Америки.

Некоторые страны делают все, чтобы их исторические документы были недоступны. В США дело обстоит иначе. Библиотека Конгресса предлагает не менее двадцати двух читальных залов для ученых, студентов и просто всех интересующихся.

Лора помогает мне пройти через пункт контроля — несколько тягостных минут мои костыли воспринимаются как смертоносное оружие — и зарегистрироваться в корпусе Джеймса Медисона. [78]

Отсюда она провожает меня через подземный туннель в читальный зал, находящийся в корпусе Томаса Джефферсона [79] и представляющий собой точную копию зала Независимости в Филадельфии, где была подписана американская Декларация независимости.

Лора приветствует своих старых коллег. Они восторженно выкрикивают свои имена, похлопывая меня по плечу и рассматривая с головы до ног. Некоторые смотрят с большим удивлением, как будто не могут понять, что за чудище она привела с собой. Лора представляет меня как одного из самых знаменитых археологов Европы. А я чувствую себя музейным экспонатом, сбежавшим из витрины.

Я привык к тому, что на меня смотрят. Кожа, волосы — все-все у меня белое. Когда я был маленький, другие мальчишки кричали мне вслед: «Белый медведь!»

Взрослые более осторожны. Но все, что не говорится, перекочевывает с языка в глаза, во взгляд.

Обычно, чтобы получить ту или иную книгу или рукопись, необходимо заполнить на них библиотечное требование. Но собрание фон Левински такое новое, что оно еще не прошло каталогизации. Поэтому Лора вступает в переговоры с Мирандой Картрайт, библиотекаршей, которая отвечает за эту работу.

Миранда — высокая, пышная, рыжеволосая. Она из тех всегда приветливых и осмотрительных женщин, которые любят улыбку и за словом в карман не полезут.

Как и я, она привыкла, что на нее то и дело бросают любопытные взгляды.

Она привыкла, что люди всегда что-то скрывают, не выполняют обещанное. Привыкла, что ее игнорируют, что она оказывается в стороне, когда жизнерадостные дети играют в веселые игры. Говорят, что, повзрослев, человек должен забыть о детских годах. Но конечно, это не так. Миранда никогда никому не говорит, что плачет во сне. Не рассказывает, что не раз сидела в ванне, наполненной водой, обнаженная, держа в руке бритву, которая одним махом могла бы освободить ее. Я это вижу. Она, как и я, очень похожа на обломки потерпевшего крушение корабля, плавающие в воде у причала и бьющиеся о сваи пирса. Презрение к себе она прячет под притворной радостью и смехом. Она, конечно, весьма наблюдательна. Еще бы! Мы, люди, обладающие повышенной чувствительностью, умеем читать чужие мысли. Поэтому ее улыбка сразу становится другой, наполненной нежным и искренним взаимопониманием, когда она жмет мою руку. Едва заметный кивок говорит, что она знает, насколько трудным, полным шипов было мое детство, понимает, что я, как и она, вечно изучаю себя.

— So welcome to Washington, [80] — произносит она с намеком на улыбку, в которой только я вижу глубину.

Миранда говорит, что библиотека приняла собрание фон Левински весной прошлого года, но работа по каталогизации всерьез началась только в этом году, на Пасху. Основу собрания составляют оригинальные произведения XVI–XIX веков, но в нем есть также рукописи, письма и книги Средних веков.

Я спрашиваю, не знает ли она о письме начала XVI века, посланного через Бартоломео Колумба с одного из островов Карибского моря.

— Весьма вероятно, что на этом документе вы могли обнаружить три символа: анх, тюри крест. Текст понять невозможно, потому что он зашифрован.

— Какая прелесть! — восклицает Миранда. — Но к сожалению, такого рода вещи мы находим только во сне.

Ломом мы вскрываем один за другим деревянные ящики, в которые когда-то была упакована коллекция Максимилиана фон Левински. Под древесной стружкой находим мятые газеты, рассказывающие о том, как Германия готовилась к своему победоносному будущему.

Перелистываем толстые тяжелые книги, пропитанные запахом пыли и ушедших в небытие мыслей.

Копаемся в фолиантах, переплетенных в кожу, с экзотическими названиями городов и годов на титульных листах.

Тщательно рассматриваем непривычные для глаз протоколы [81] и палеотипы [82] — образцы типографского искусства самых первых лет, сборники проповедей, каталоги, карты, письма и энциклопедии.

Но письма, которое отправили хранители, найти не можем.