Отверстие проделано.

Поток терпкого сырого воздуха устремляется к нам из отверстия и шипит, словно появляется джинн из кувшина после тысячелетнего заточения.

— Теперь есть хоть какая-то вентиляция, — говорит Эйвин.

Я освещаю камеру. Пустое пространство с каменными стенами.

— Что-нибудь видишь? — спрашивает Эйвин.

— Ничего.

— Ну так приступим!

Нет нигде людей более напористых, чем в Бергене.

Я вползаю первым. Эйвин идет следом.

То, что я воспринимал как камеру, оказывается концом овального сводчатого туннеля, обложенного камнями, как и сам колодец. Диаметр туннеля примерно два метра, так что оба идем выпрямившись. Шаг за шагом мы продвигаемся вперед по воде и грязи. Воздух влажный. Лучи фонариков дрожат в темноте. Стены покрыты зеленой плесенью, по которой проползает иногда паук, когда на него падает дрожащий луч света.

Через пять минут мы попадаем во внутреннюю камеру, здесь расстояние до потолка и стен на два-три метра больше. От обрамленной камнями площадки налево вверх уходит гранитная лестница, но сам туннель идет дальше вперед.

— Это явно подъем к колодцу или тайному выходу, — говорит Эйвин.

Мы решаем пройти по туннелю до конца, прежде чем поднимемся по лестнице.

Туннель кончается мощной каменной стеной.

— Мы сейчас, вероятно, под монастырем Люсе, — говорит Эйвин. — Может быть, этот ход был секретным путем на случай бегства?

Все наше снаряжение осталось в колодце, поэтому мы даже не пытаемся вскрыть стену и идем к лестнице.

Это место примерно в середине туннеля. В таком случае оно находится в точке, где пересекаются линии внутреннейпентаграммы, в то время как колодец в пересечении внешней.

Мы поднимаемся по лестнице. Наверху стена. Опять. Какую-то странную роль играют эти стены в моей жизни.

Лестница привела нас на узкую площадку, в помещение, которое кончается солидной конструкцией из больших, хорошо обтесанных камней, соединенных с поразительной точностью. Пять штук в ширину, десять в высоту.

В свете наших головных фонарей мы видим один ряд египетских иероглифов и два ряда рун. А над ними анх, тюри крест.

Мы бежим к колодцу, берем ломы и возвращаемся на площадку.

Чтобы не повредить красивый орнамент, украшения и текст, мы начинаем работу внизу справа. Сначала работаем зубилом. Камень пористый. Когда зубило проходит насквозь в пустое пространство, мы молотком выбиваем первый камень. Удалив два камня по высоте и два по ширине, получаем отверстие, через которое можно пробраться внутрь.

Потеряв дар речи, в благоговении я стою и смотрю.

Гробница имеет пять стен и свод, опирающийся на пять каменных колонн. В центре стоит возвышение высотой в полтора метра.

На возвышении покоится каменный саркофаг.

Гробница! Я едва в состоянии понять это сам. Мы нашли гробницу!

— Невообразимо! — шепчу я в волнении Эйвину.

Мы с Эйвином стоим, прижавшись к стене у самого входа. Лучи света от наших фонарей прыгают взад и вперед в темноте гробницы.

Она имеет форму Пентагона — пятиугольника, который повторяет то, что получается при пересечении линий пентаграммы. Колонны размещены в пяти точках пересечения линий, идущих от углов.

Леденящий холод. Сюда проникает сырой болотный запах из туннеля. Стены, потолок и крыша удивительно сухи. Два-три камня упали на пол, но во всем остальном помещение выглядит в точности таким, каким его, очевидно, покинули восемьсот-девятьсот лет тому назад.

Медленно переступая, мы подходим к саркофагу в центре. Руническими знаками, высеченными на каменной крышке, написано:

«Здесь покоится преподобный Рудольф», — перевожу я мысленно.

Ниже на крышке написано:

— Епископ Рудольф, — шепчу я, словно все еще хочу показать уважение к тишине и покою, которые сам же давно нарушил. — Один из епископов, которые сопровождали Олафа во время его возвращения из Англии в Норвегию перед христианизацией страны.

— Так это не Олаф Святой?

— Нет.

Открытие и великолепное зрелище слишком сильно действуют на меня, чтобы я мог почувствовать разочарование. Хотя мне хотелось бы, чтобы мы увидели на возвышении раку Олафа, а не каменный саркофаг.