– Хорошее имя. Но ты скоро забудешь его.

– Не думаю, – спокойно возразил Карелла.

– Да, ты забудешь ее имя и ее саму ты скоро забудешь. Он только отрицательно покачал головой.

– Ручаюсь тебе, – сказала она. – Через неделю ты не в состоянии будешь вспомнить и свое собственное имя.

В комнате надолго воцарилась тишина. Девушка сидела совершенно тихо, только тихонько постукивала носком туфли по полу. Зеленый неоновый свет то заливал комнату, то гас, погружая все в темноту. Мгновения яркого света и густой темноты чередовались, усиливая впечатление нереальности происходящего. Когда в очередной раз комната наполнилась зеленым сиянием, Карелла увидел, что девушка поднялась со своего места. Оставив пистолет на стуле, она медленно пошла к Карелле. Свет снова погас, а когда он загорелся вновь, оказалось, что она стоит почти рядом с ним. Она умела двигаться удивительно бесшумно даже на своих высоких каблуках. – Так что же мне с тобой сделать? – спросила она.

– Ничего.

– А что бы ты хотел сделать со мной?

– Ничего, – ответил он.

– Ничего, да? – Она улыбнулась. – А ты, детка, полюбуйся.

Она развязала поясок, стягивавший ее халат на талии. Полы его сразу же разошлись, обнажая грудь и живот. Неоновый свет озарил ее тело и моментально погас. В этом неверном мигающем свете он увидел, как в немом кино, что девушка движется по направлению к выключателю у двери. Полы ее распущенного халата развевались в такт шагов. Она включила верхний свет, а затем таким же неспешным шагом вышла в центр комнаты и стала прямо под лампой. Полы своего легкого халата она небрежно откинула назад, красный шелк закрывал теперь только руки и спину. Яркий маникюр на ее руках казался лоскутками красного халата на ее пальцах.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросила она. Карелла промолчал. – Неужели ты и от такого откажешься?

– Да, – сказал он.

– Врешь!

– Я говорю правду, – сказал он.

– Да я за одну минуту могу заставить тебя забыть ее, – сказала она. – Я умею такое, что тебе и не снилось. Так хочешь или нет?

– Нет.

– Можешь получить в любой момент, – сказала она и запахнула свой халатик, туго стянув его поясом. – Только учти, что я не люблю, когда мне врут.

– Я не вру тебе.

– Мистер, вы же совершенно голый лежите тут передо мной, так что позвольте мне знать, врете вы или нет. – Она расхохоталась и, подойдя к двери, распахнула ее, а потом снова повернулась в его сторону. Когда она заговорила, низкий голос ее звучал очень серьезно.

– Послушай-ка, детка, – сказала она. – И слушай меня внимательно. Ты теперь мой, поймешь ты это наконец? И я могу сделать с тобой все, что мне заблагорассудится, не забывай этого. Я тут тебе только что пообещала, что через неделю ты будешь ползать у меня в ногах, целовать мои ноги и молить меня о том, чтобы я разрешила тебе рассказать все, что тебе известно. А как только ты все это мне расскажешь, я тебя просто выброшу, детка, я выброшу тебя изломанного и никому не нужного в придорожную канаву, так-то детка, и, поверь мне, тебе захочется оказаться на месте того, кого они нашли мертвым в обгоревшей машине. Можешь быть уверен, именно так все и будет, – она помолчала. – Подумай об этом, детка, – сказала она и, выключив свет, вышла из комнаты.

Он услышал звук проворачиваемого в замке ключа. И тут его внезапно охватил страх.

Автомобиль был найден на дне глубокого оврага чуть в стороне от дороги номер 407. Дорога здесь была извилистой и узкой, представляя собой редко используемую транспортную связку между городками Миддлбартом и Йорком, к которым вели другие, более широкие и ухоженные шоссе. Четыреста седьмая представляла собой разукрашенное выбоинами и трещинами шоссе, которым преимущественно пользовались подростки и молодежь, причем по ночам, в поисках укромных местечек, где можно было бы пообжиматься. Въезды на нее были в большинстве своем грунтовые, узкие и покрытые грязью, за исключением одного-единственного места, где ответвление вело к карьеру, в котором добывался гравий. Тут и сама дорога была немного пошире. Вот на дне этого карьера и была обнаружена машина, внутри которой нашли сильно обгоревший труп владельца или пассажира.

На всей четыреста седьмой был один единственный дом, стоявший примерно в пяти с половиной милях от карьера. Дом этот был выстроен из местного дикого камня и бревен – довольно неуклюжее строение с крытой террасой, обращенной в сторону озера, в котором якобы водилась форель. Дом окружала редкая березовая рощица и заросли кустарника. Два небольших кизиловых деревца стояли по обе стороны входа, почки на их ветвях вот-вот готовы были распуститься. Дождь на некоторое время перестал, но над озером все равно клубился легкий туман, заметный издалека, сразу при повороте к дому. С веток огромного раскидистого дуба тяжело капали крупные капли. Во дворе было тихо и звук падающих с дуба капель слышен был совершенно отчетливо.

Детективы Хол Уиллис и Артур Браун поставили машину на пригорке и прошагали под кроной этого истекающего влагой дуба к парадной двери дома. Дверь была выкрашена зеленой краской. В нижней половине ее имелась огромная бронзовая ручка, а на верхней был прикреплен – тоже бронзовый – дверной молоток. Запертый висячий замок болтался на клямке, грубо приколоченной к двери. Однако клямка эта была сорвана, по-видимому, ломиком. На дверной краске остались следы от работы ломиком, гвозди были грубо вырваны. Уиллис толкнул дверь и они вошли внутрь.

В воздухе стоял тяжелый запах дыма и еще чего-то горелого. По лицу Брауна прошла судорога. Задыхаясь от отвращения, он вытащил из заднего кармана платок и прикрыл им нос и рот. Уиллис попятился к выходу и чтобы сдержать подкатившую к горлу тошноту, выскочил на свежий воздух. Браун бегло осмотрел огромный каминный очаг у дальней стены комнаты и, выйдя на крыльцо, взял Уиллиса под локоть.

– Есть какие-нибудь сомнения относительно происхождения этой вони? – спросил Уиллис.

– Какие тут сомнения, – ответил тот. – Это – самый настоящий запах горелого мяса.