Я все же сумел встать на колени.

«Вот же я!.. Теперь можете стрелять!..»

Но они не слышали мой крик. Парни и капитан продолжали смотреть вокруг и не видели меня. Между тем с появлением солдат птицы пришли в возбуждение. Возобновился шелест их крыльев, становился все громче. Я уверен был, что сейчас произойдет то же самое, что и со мной. Однако бойцы, казалось, совершенно не замечали рассевшихся по ветвям черных маленьких оборотней. Как и меня.

А потом началось… Птицы сорвались с веток и стали вонзаться в тела солдат, которые заметались по поляне, крича от боли. Но как бойцы ни пытались, туман не выпускал их. Они словно оказались в заколдованном кругу, из которого нельзя вырваться. И опять странно было, что никто из них не задел, не затоптал меня своими тяжелыми ботинками. Будто что-то мешало им приблизиться ко мне, заставляло вовремя вильнуть в сторону.

Началась беспорядочная стрельба. Они совершенно не понимали, куда нужно целиться и во что. А явдруг ощутил, что мозг мой способен улавливать мысли этих обезумевших людей, всерьез напуганных болью, что хлынула в их тела. И я теперь совершенно точно знал, что, в отличие от меня, они почему-то не видят птиц. Впрочем, они и друг друга не видели. Перед глазами у них возникли порождения собственного разума, словно выплывшие из тех рассказов, которыми бойцы перед ночевкой пугали себя и остальных.

Телепатический канал, открывшийся против воли моего сознания, позволял мне видеть образы этих чудовищ, демонов, мутантов, способных лишь убивать. Я лежал на земле и видел, как товарищи мои гибли от собственных пуль, думая, что стреляют в реальных уродищ. И я не мог ничего поделать. Я даже не уверен был, не убьют ли они меня случайно. Однако какая-то сила хранила меня, пропускала пули сквозь мое тело, не причиняя вреда. Как будто я и все остальное вокруг существовали в разных плоскостях реальности.

Я почувствовал соль на губах — мои слезы. Слышал свой голос, шепчущий проклятия в адрес птиц, спровоцировавших бойню. Я вовсе не хотел этих смертей…

Когда упал последний боец, все на поляне снова укрылось за плотным непрозрачным покрывалом. А ко мне вернулась способность двигаться.

Сделав несколько шагов, я увидел чью-то руку и маячок на ней. Мерное дрожание точек на дисплее принял за теплящуюся жизнь. Но на самом деле точки не шевелились. Я бродил вокруг, выискивая каждое тело, постепенно убеждаясь, что смерть моих товарищей — свершившийся факт.

Я остался один. Должно быть, единственный живой человек на многие десятки, а то и сотникилометров вокруг. И самым страшным было то, что я не понимал, почему именно я остался жив. Вернее, я понимал, что Полоса каким-то образом выделила меня из числа остальных и защитила. Но для чего?..

Сначала мне захотелось похоронить их, но я отказался от этой физически неисполнимой затеи. Сняв с погибших маячки, я начал искать дорогу к разбитому вертолету, ориентируясь по собственным следам и выстраивая из маячков что-то вроде глиссадных огней. Затем вернулся обратно на поляну. Откуда-то взялась решимость и силы — без устали я таскал тела к вертолету. На все это я потратил остатки того времени, которое безопасно мог провести в Полосе. Закончив, я закрыл глаза последнему бойцу, выбрался из вертолета, и, лишенный сил, упал в траву…

Я лежу, прислушиваюсь к ее запаху и, зная, что времени не осталось, почему-то с надеждой думаю о будущем. Мне кажется, что, уснув сейчас, я не умру. Проснусь завтра. И совершенно другим человеком.

Наконец я засыпаю…

…Тихона будто обдали студеной колодезной водой, заставив вынырнуть из яркой правдоподобной реальности, где он и вправду был Алексом Эджертоном…

Открыв глаза, он зажмурился от яркого света лампы на потолке. Сел и был ошарашен тем, что находится в той же камере, откуда его увели на допрос.

Зажмурился и снова открыл глаза. Ничего не изменилось.

И никого не было в камере. Да и не могло быть.

Бред? Сон? Просто сон, или сон, открывающий правду?

«Значит, с Алексом случилось почти то же самое, что и со мной. Эти птицы. Они так же вселились в него…»

Тихон услышал, как звякнул замок. В камеру заглянул охранник:

— Злотников. На выход!

В камеру вошли пятеро. Заставили повернуться к стене. Испытывая непрекращающееся дежавю, Тихон под конвоем проследовал тем же путем, что и вчера. Та же дверь с глазком камеры, та же расстрельная комната. И точно так же, едва он вошел в зал, заставленный мешками с песком, из следующей двери высунулся человек в грязном хирургическом халате. Доктор Верховцев.

— Пожалуйте сюда, голубчик! — позвал доктор с точно такой же интонацией как и вчера.

«Давят на психику!» — решил Тихон.

Он обернулся к конвоирам. Но те остались за тяжелой дверью. Его опять залихорадило, когда он вошел в покойницкую, из которой потянуло холодом и кровью. В заставленной шкафами и оборудованием комнате у компьютерного стола стоял Верховцев.

— Проходите. Присаживайтесь, присаживайтесь, — сказал тот, показывая за ширму. — Убивать вас мы не собираемся!..

«Бред!»