Шрифт:
Я уже решил, что закончил с этой темой, но, перебирая свою библиотеку, вспомнил о дневниках сержанта Александра Родина. В 2000 году ИПО Профиздат тиражом в одну тысячу экземпляров издало этот удивительный и впечатляющий своей безыскусственностью и достоверностью документ эпохи. Книга «Три тысячи километров в седле» написана на основе фронтовых дневников самого Родина и его товарища по артиллерийской батарее сержанта Николая Нестерова, и я приведу здесь несколько извлечений из неё.
«Находясь в Германии, — пишет А. Родин, — мы вспоминали, как безжалостно бомбили нас немцы в годы поражений, обстреливали, методично уничтожали, как мечтали мы когда-нибудь отомстить… «уничтожить врага в его собственной берлоге».
И вот мы в «берлоге»…
…Надо сказать, что понятие «мирные жители» по отношению к немцам не могло уложиться тогда в нашем сознании: почти кто-нибудь в каждой их семье воевал, убивал наших…
Но мы, в отличие от фашистов, не убивали мирных немцев, не зверствовали!..
…В первые дни после перехода германской границы никаких руководящих указаний от политорганов… не поступало; позже, очень скоро, они появились, и всякое проявление некорректного отношения к немецкому населению железным образом пресекалось. Впрочем, наш комбат Гавриленко не нуждался в указаниях. Увидев солдата, несущего какое-нибудь «трофейное» имущество, он говорил: «Иди поклади на место, иначе я тебя, сукиного сына, расстреляю за мародёрство»!.. Мы спорили почти круглосуточно…
…Мы спорим. Спорим до хрипоты, но когда доходит до дела, то даже самые отчаянные «экстремисты» действуют совсем не так, как сами же призывают».
И как же эти простые русские люди действовали? А вот так… Плацдарм на левом берегу Одера. В доме, где установлен пулемёт «Максим», ретивый эскадронец, хвативший шнапсу, обнаружил в постели раненого немца и вознамерился его застрелить. Женские крики, детский плач… Далее — прямая дневниковая запись:
«И вот наши «грозные мстители» накидываются на эскадронца, успокаивают женщин, детей. Я взял за руку маленькую девочку, хотел приласкать. Она задрожала, как в судороге. Страшно стало. Привыкнув к смерти, убивая и сам рискуя быть убитым, не могу осознать, как это можно простым нажатием курка умертвить живого, безоружного притом, человека…»
А вот батарейцы нашли в пустом доме брошенного плачущего грудного ребёнка и передали немке, хозяйке дома, где остановились, приказав накормить подкидыша.
Опять прямая запись:
«Шутим между собой, не вырастет ли из младенца новый Гитлер. Неожиданно появляется его мать — молодая, худенькая, с распухшим от слёз лицом. Говорит быстро, глотая слёзы: она оставила своего Вольфганга на чьё-то попечение, но тот куда-то отлучился, а в дом, ей сказали, вошёл русский солдат и унёс ребёнка. Она думала — он его понёс убивать… Плачет, смеётся, благодарит»…
Родин вспоминает, что в те дни его товарищ Бережко заметил как-то:
— Знаешь, старший сержант, я раньше думал, что на войне люди звереют, а теперь мне кажется, мягчеют они на войне, очищаются…
Что тут сказать? Люди,да — очищаются. Звереютвыродки. Но ведь на то они и выродкирода человеческого, ничтожное меньшинство, недостойное называться людьми.
Книгу Родина можно цитировать и цитировать. Это не обобщающая оценка, а моментальный снимок, но снимок — «с натуры». Однако у меня другие задачи. Тем не менее, я не могу удержаться и не познакомить читателя с ещё одной честной, приведённой А. Родиным, «фотографией» эпохи, нравов и подлинного облика тогдашнего русского человека.
Вскоре после войны часть Родина какое-то время стояла в Будапеште, и ребята — хотя и были, как напоминал сам Родин, «молодыми, физически здоровыми и была естественная тяга к женщинам», больше из любопытства, чем по нужде — зашли однажды в публичный дом.
Купив билетик, Родин, как и его товарищи, уединился-таки с молодой женщиной, которая, как он пишет, «без всякого, как говорится, «разгона» стала изображать (выделение здесь и ниже А. Родина. — С./С.) невыразимую, пылкую любовь…»
«Не тогда, не в тот момент, — признаётся Родин, — а позже, после ухода возникло отвратительное, постыдное ощущение лжи и фальши, из головы не шла картина явного, откровенного притворства женщины…
Интересно, что подобный неприятный осадок от посещения публичного дома остался не только у меня, юнца, воспитанного к тому же на, так сказать, «принципах» типа «не давать поцелуя без любви», но и у большинства наших солдат, с кем приходилось беседовать…»
Могло ли это большинство, имея подобные внутренние моральные установки, насиловать направо и налево кого-либо вообще — хоть немок, хоть эфиопок?
Александр Родин, продолжая тему, привёл также другой пример, которым я свою тему закончу. В том же Будапеште он познакомился с красивенькой мадьяркой, знающей русский, и на её вопрос, понравилось ли ему в Будапеште, ответил, что понравилось, только вот смущают публичные дома.
— Но почему? — спросила девушка.
— Потому что это противоестественно, дико, женщина берёт деньги и следом за этим тут же начинает «любить»…
Мадьярка какое-то время подумала, потом согласно кивнула и сказала: