Шрифт:
– Скажи моему другу, когда он возвратится из сада, что я хочу говорить с ним.
– Слушаю, сеньор!
Слуга поклонился и вышел.
Вскоре явился Клейли, веселый и беззаботный, как кузнечик.
– Однако вы, мой храбрый лейтенант, как я слышал, недурно проводите время, - сказал я.
– Я чудесно прогулялся. Этот сад - настоящий рай.
– Что же вы делали?
– Кормил лебедей, - засмеялся Клейли.
– Между прочим, ваша красотка что-то не в духе сегодня. Вероятно, потому, что не было вас. Она то и дело оглядывалась на веранду...
– Клейли, потрудитесь приказать людям седлать лошадей...
– Как! Ехать так скоро? И без завтрака?..
– Через пять минут мы выступаем...
– Что случилось, капитан?
– забеспокоился лейтенант.
– Как же ехать без завтрака? Нет, дон Косме не захочет и слышать об этом!..
– Дон Косме...
Появление самого дона Косме помешало мне договорить фразу. И все же, по его настоянию, я решился остаться.
В столовой я раскланялся с дамами со всевозможной вежливостью, но холодно и сдержанно. Я заметил, что это не ускользнуло от Гвадалупе. Мы сели за стол. Горечь, отравляющая мое сердце, отнимала у меня аппетит, я едва притронулся к кушаньям.
– Вы ничего не едите, капитан? Надеюсь, вы здоровы?
– спросил дон Косме, видимо, обеспокоенный странностью моего поведения.
– Благодарю, сеньор, я чувствую себя отлично...
Я избегал смотреть на Гвадалупе, притворяясь, что очень заинтересован сестрою, -обычная уловка обиженных влюбленных. Раза два я, впрочем, взглянул на нее украдкой и каждый раз встречал ее тревожный, вопросительный взгляд. Глаза у нее были заплаканные... Не мудрено - она беспокоилась о брате...
Но, кажется, на ее лице выражается упрек? Ведь вечером я относился к ней совсем иначе, - быть может, ей непонятна причина внезапной перемены в обращении... Неужели и она страдает, как страдаю я?
Встав из-за стола, я вызвал Линкольна и приказал готовиться в дорогу. Вслед за мной в сад вышли сестры в сопровождении Клейли. Дон Косме и его супруга остались в столовой.
Как бы повинуясь инстинкту, Гваделупе и я незаметно приблизились друг к другу. Клейли и Люс оставили нас одних.
Мне очень хотелось заговорить с Люпе, но я не решался начать, приготовившись к самому худшему. Мной овладело такое чувство, точно я стоял на краю бездонной пропасти и заглядывал в нее.
Что может быть хуже неизвестности, которая томит и гложет?
Я обернулся к Люпе. Голова ее склонилась на плечо: в руках она держала цветок апельсинного дерева, обрывая лепестки.
Как прекрасна была она в эту минуту!
– Художник не польстил вам!
– заговорил наконец я.
Она с изумлением взглянула на меня.
О, эти слезы на чудных затуманенных глазах!
– Сеньор капитан, что вы хотите сказать?
– тихо спросила она.
– Я говорю, что художник отнесся к вам несправедливо. Он верно передал ваши черты, но изобразил вас много старше...
– Художник? Какой художник? Я не понимаю вас!
– Я говорю о вашем портрете, который висит в моей комнате.
– А, о том, что висит у зеркала?
– Да, у зеркала, - нетерпеливо ответил я.
– Но это вовсе не мой портрет, сеньор капитан!
– Как, не ваш?!
– Это - портрет моей кузины Марии де Мерсед. Говорят, мы очень похожи друг на друга.
Мое сердце забилось от радости.
– А что это за джентльмен, портрет которого висит рядом?
– Это дон Эмилио... жених моей кузины... Они... они... huyron... (убежали).
Последние слова она проговорила, отвернувшись. Очевидно, ей было трудно говорить об этом.
– Это - комната кузины. Мы ничего не трогаем в ней, - заговорила она снова.
– А где же теперь ваша кузина?
– Никто не знает...
"Тут кроется какая-то тайна", - подумал я и не стал допытываться. Мне было довольно того, что я узнал. Я снова повеселел.
– Пройдемся дальше, Люпита, - предложил я.
Она опять взглянула на меня с выражением глубокого удивления. Ей трудно было понять такие внезапные перемены в моем обращении с нею.
Мне хотелось встать перед ней на колени, рассказать ей все, что было у меня на душе. Я снова верил и любил...
Мы шли вдоль guardaraya. Вся природа, казалось нам, говорила лишь о нашей любви. О ней пели птицы, о ней жужжали пчелы. Солнце выглянуло из-за облачка, стало еще светлей и кругом, и в наших сердцах. Все дальше шли мы по аллее. Ее рука сжимала мою руку. Мы были счастливы...
Мы подошли к группе деревьев какао. Одно из них, сломанное бурей, лежало на земле. Мы сели в тени на его толстом стволе. Я не задумывался о будущем. Расчет и колебание не вмешивались в нашу любовь. "Теперь я задам решительный вопрос, - подумал я, - пусть сейчас же решится моя судьба"!