Шрифт:
Тейлон кивнул:
— Да, пора.
Он отпустил ее руку и двинулся к дверям. Переночует в соседнем заброшенном здании, на втором или третьем этаже, откуда сможет до рассвета следить за ее окнами. Там же и проведет день. Так будет легче — для них обоих.
Еще один день с ней превратится для него в невыносимую муку — теперь, когда он знает правду.
Когда знает, чем угрожает ей его близость.
Тейлон взялся за дверную ручку. Саншайн не отрывала от него глаз.
Сейчас он уйдет.
Все кончено.
Она вдруг почувствовала, что не в силах дышать. Острая боль пронзила ее при мысли, что сейчас она видит Тейлона в последний раз.
Нет! Просто так она его не отпустит!
— Тейлон!
Он обернулся.
— Почему бы тебе не переночевать у меня? Ведь домой до рассвета ты уже не доберешься.
— Лучше не надо.
— Куда же ты пойдешь?
Он пожал плечами.
Отпусти его. Пусть идет своей дорогой...
Нет. Так нельзя! Это неправильно!
— Послушай, я уйду рано утром. Пока я на работе, вся квартира будет в твоем распоряжении. Обещаю, тебя здесь никто не побеспокоит. Тейлон колебался.
Уходи! — властно приказывал внутренний голос. Да, он должен уйти.
Но не может.
— Я точно тебя не стесню? — спросил он.
— Конечно, нет!
Глубоко вздохнув, Тейлон вернулся к ней.
К своей жене.
Своему спасению.
И гибели.
Нинья была для него всем. И все эти столетия он считал себя в безопасности. В безопасности от воспоминаний о ней — и от неизбежно сопряженной с ними боли.
Но прошлое вернулось и принесло с собой такую боль, какой он еще не видывал.
— Что-то не так? — спросила Саншайн.
Тейлон покачал головой:
— Наверное, я просто устал, — ответил он, сбрасывая куртку.
Саншайн невольно сглотнула, вновь увидев его мощный торс, обтянутый черной футболкой. Тело Тейлона по – прежнему поражало ее: широкие плечи, мускулистая грудь, зад — самый совершенный из всех, обтянутых кожаными штанами, роскошные длинные ноги... о, слишком хорошо Саншайн помнила, как они переплетались с ее ногами!
Слишком хорошо помнила силу и красоту его мускулистого тела... неповторимые ощущения от его объятий... то, как он врывался в нее и наполнял ее до предела...
При этом воспоминании она едва не застонала вслух.
Но сейчас между ними вдруг выросла стена. Он как будто отгородился от нее.
Ушел нежный любовник, деливший с ней ласки и смех, — вернулся хищник, чуткий, настороженный и опасный, тот, что в одиночку разогнал напавших на нее бандитов. Это тоже было прекрасно; но ей очень не хватало его душевности и теплоты.
— Послушай, может быть, я тебя напрягаю?
Он поднял брови; этот вопрос его явно позабавил.
— Леди, вообще – то я напрягаюсь всякий раз, когда подхожу к вам близко!
Саншайн залилась краской.
— Нет, я не об этом... хотя приятно слышать, — по крайней мере, это значит, что я тебе нравлюсь.
Взгляд ее скользнул вниз, к ширинке его брюк. Тейлон едва не застонал, сообразив, что она там увидит. Барьеры его снова рушились: его охватывало неодолимое желание быть с ней таким же, каким он всегда был с Ниньей.
СНиньей он мог быть самим собой. Она ничего от него не требовала, ничего не ждала — кроме любви и дружбы.
Его драгоценная Нин никогда не видела в нем жалкого мальца, оплеванного и отвергнутого. Презренного сына шлюхи, вынужденного кулаками отвоевывать себе место в жизни.
Никогда не видела она и угрюмого, не по годам сурового подростка, в которого он превратился, устав терпеть издевательства, пинки и зуботычины.
Еще ребенком он закалил свое сердце и приучил себя к сражениям. Научился, не раздумывая, наносить удар любому, кто бросит на него хоть один косой взгляд, кто скажет хоть слово о нем самом, его матери или сестре.
Он твердил себе, что ему не нужна ничья любовь. Жил, как дикий зверь, готовый кусать новую протянутую к нему руку.
Пока в его жизнь не вошла Нинья. Она укротила в нем зверя. С ней он мог быть мягким и нежным. Пусть другие видели в нем непобедимого воина, свирепого и бесстрашного, не прощающего ни малейших знаков неуважения, — с ней он был просто Спейрром.
Мальчиком и мужчиной, который хотел лишь одного— любить и быть любимым.
Сколько лет прошло с тех пор, когда Тейлон и последний раз осмеливался быть самим собой?